— Ого, — я не удержался от сдавленного возгласа, — малыш Шало теперь — малыш Шалун?
Друг сдержано улыбнулся и приложил палец к губам.
— Не разбуди.
Поезд прибыл, как всегда, на рассвете, но на этом привычное закончилось и начались неожиданности. Меня не было всего-ничего, но за это время Шало успел познакомиться с девушкой, причём познакомиться так, как зарёкся знакомиться с девушками из-за давней клятвы. Следствия этого знакомства бросились в глаза мне даже сейчас — в полумраке. И хотя возлюбленная Шало спала не нагишом, как принято в Таймере, а в ночной рубашке, сомнений не оставалось — она беременна.
Путь в мою комнату лежал через теперь уже их общую спальню. Шало дышал мне в затылок и слегка позвякивал вилкой — в такт движениям — о кастрюльку с ужином.
— Я покормлю тебя в твоей комнате. Не хочу будить Сóли.
Я слегка усмехнулся на это «покормлю тебя».
— Соли? — уточнил я, когда мы плотно притворили дверь и уселись за столом в дальней комнате. Шало поставил передо мной кастрюльку и протянул вилку:
— Ешь. Небогато, прости. Да, её зовут Соли.
— И ты, конечно, знаешь, почему?
— Разумеется.
Я надломил картофелину. Ужин был более чем скромный. Ничего, я порадую друга своим пайком. А там-то уж бывает кое-что и повкуснее пустой варёной картошки. Правда готовят всякие криворукие повара, вроде меня в юности — эдакие растяпы, не способные удержать в руках яичную скорлупу.
— Она рассказывает, что это имя ей досталось в поварском секторе.
— Только о нём вспоминал, — поделился я, заедая желтоватую картофельную мякоть зелёными луковыми перьями.
— У неё была любимая присказка. Попробует то, что готовит, задумается, вздохнёт и невольно проворчит: «Эх, то ли соли пожалела, то ли души».
— Ха-ха, мне о таком и думать не доводилось.
— Не тебе одному, — Шало понимающе кивнул и продолжил рассказ: — Так и повелось, сначала соседи по сектору окликали её: «Эй ты, которая соли пожалела…» или между собой Судачили: «Да это та, что соли пожалела… — А-а-а, которая соли…» Дети дразнилку сочинили: «Толи-Соли, Соли-Толи». Постепенно остальные слова отпали, только старожилы сектора ещё помнили, откуда имя пошло, а новички бездумно подхватили, да так и закрепилось — Соли. А она и непротив, оставила имя навсегда. И присказку сохранила, часто либо себя, либо меня этой поговоркой попрекает. Шутя, конечно. И любя.
Он расползся в широченной улыбке. Я хлопнул друга по плечу.
— Молоток. Бросил-таки детские глупости, забыл идиотские клятвы и взялся за ум!
Шало посмотрел серьёзно и прямо, впиваясь в меня глубочайшими голубыми глазищами и засыпая с ног до головы бессчётными соцветиями веснушек. Его крупноватый нос от сосредоточенности обычно заострялся и это означало, что сейчас он готов биться насмерть, посмей только кто-нибудь возразить против его убеждений.
— Ни от чего я не отказался. Это она.
Я аж картошкой подавился. Он похлопал меня по спине.
— Она? — выдавил я, всё ещё покашливая. — Девочка, которой ты в детстве поклялся в верности? Чушь, Шало! И ты это знаешь не хуже меня. В Таймере люди не встречаются дважды.
— Но мы-то с тобой встретились. Даже трижды. И с Дедом я виделся больше одного раза.
— Хорошо, — я отыграл назад, — в Таймере о-о-о-очень редко, почти ни-ког-да и ни-кто не встречается дважды! Так что прости, мой дорогой друг, но ты пригрел в доме самозванку.
Я произнёс это с беспечной фамильярностью, но Шало шутки не одобрил.
— Это она, Пай.
Его тон не оставлял сомнений в абсолютной уверенности. И я сдался. Мне-то что? Она так она.
— Соли однажды, совсем как ты, вернулась сюда в поезде. Когда закончились её 28 дней я попросил: «Не уезжай от меня — никогда». И это было самое могущественное волшебство, на которое я только способен. И всё её могущество слилось в одно-единственное слово: «Остаюсь».
— И что, стоила ли она ожиданий? Не разочаровался?
Шало посмотрел на меня недоумённо. Я понял, что спросил совершенную чушь. Он живёт в другом мире и мыслит особыми категориями. Ему, похоже, даже не известно, что в жизни бывают разочарования. Или он так привык не обращать внимания ни на что, кроме того, что действительно принадлежит только ему? Невозможно! В Таймере, где всё — ничьё, он абсолютно уверен, что ему положена какая-то личная собственность. И собственность эта — безупречна. Что ж, дружище Шало, я надеюсь, никогда и ничто не сломит в тебе этой уверенности…
— Я не могу тебя понять, Шало. Пока не могу. Но, думаю, время придёт…
— Непременно придёт.
Мы засиделись за столом до утра, пока в дверь не заглянула Соли и не разогнала нас по постелям. Это было непривычно: раньше никто (кроме Таймера, разумеется) не отсчитывал времени наших бесед с Шало. Но спать хотелось изрядно, поэтому ни он, ни я сопротивляться не стали.
Я успел рассказать ему обо всех злоключениях прожитого цикла, о бесплодных поисках, о тысяче портретов и сточенном карандаше, не умолчал и о последнем безрассудном поступке.
— Я предатель, Шало? — спросил я и замер. Его мнение было крайне важно для меня.
— Нет. Ты — творец. Ты — художник. И однажды она действительно выйдет к тебе из стены.