Им требуется уйма времени, чтобы пересечь бульвар Итальянцев, где царит большой беспорядок, вызванный уличной певичкой, которая, взгромоздясь на соломенный стул на углу улицы Шоссе-д’Антен, привлекает многочисленную толпу зевак. Она поет о любви, о любви, которая так преследует Беранже, о любви, которую он хотел бы оправдать, о любви, которая часто принимает неожиданную форму греха.
Дом 42 по Лондонской улице. «Кто этот Дебюсси?» — думает Беранже, взбираясь вверх по ступенькам, ведущим к квартире таинственного обитателя этих мест. Место плохо освещено и полно пыли, фрагменты лепнины бегут вдоль стен, чтобы привести в заблуждение посетителей, направляющихся на три первых этажа, но за их пределами лепнина исчезает, оставляя место зеленоватой краске, потрескавшейся и вздувшейся. Здание потеряло свой буржуазный облик, и запахи объедков смешиваются с едва уловимым привкусом плесени, который, как кажется Беранже, исходит от ковра, изъеденного годами и молью.
Всевозможные плохие впечатления охватывают его. Это приглашение, сделанное в последний момент, все больше и больше раздражает его. И неприятная манера Оффэ держать себя начинает серьезно распалять его.
«Я дурак! Почему у меня нет сил выбраться из этого абсурдного положения? Я есть! Я иду! Я бегу туда, куда мне велят идти. Аминь! Я веду себя, словно крестьянин, который только что попал в столицу. Мне так легко было бы свернуть шею этому монаху и вырвать у него правду. Оставьте меня, Оффэ! Оставь себе манускрипты, я не хочу быть вещью в руках Сиона, я не хочу закончить жизнь молчуном, богатым и проклятым!»
Однако он продолжает подниматься вверх, глаза его устремлены на каблуки монаха, и, когда резкий звонок начинает прорезать тишину здания, похожий на звук бьющихся стаканов, пробуждая его сознание, и изгрызенная червяками дверь открывается, Беранже забывает обо всех своих горьких воспоминаниях, мгновенно покоренный очаровательным созданием с зелеными глазами, которое предстает перед ними.
— Эмиль! Как я рада снова видеть тебя!
И она звонко целует его два раза в щеки. Оффэ, забывая обо всех приличиях, явно охвачен порывом нежности. Он берет Беранже за плечо и представляет его:
— Мой друг и священник, Беранже Соньер. Беранже, вот муза нашего великого композитора: Габриэль Дюпон.
— Зовите меня Габи! — говорит она, смеясь, тогда как он пожимает ее руку. — Входите же быстрей! На лестничной площадке так холодно… Клод! Клод! Пришел Эмиль.
И она подталкивает их в направлении того, что похоже на гостиную, где находятся трое мужчин и одна женщина. Все четверо сидят в креслах другой эпохи, сдвинутых полукругом перед живыми потрескивающими языками пламени камина. Один из них, худой брюнет с козлиной бородкой и усами, тотчас же встает и встречает пришедших. Под его выступающими надбровными дугами Беранже замечает глаза с мечтательным выражением, неподвижность которых поражает его.
— Клод Дебюсси, — говорит он, тепло пожимая ему руку.
— Беранже Соньер.
Представления продолжаются: Пьер Луи, молодой человек с узким лицом, снабженным большим носом; Анри Готье-Виллар, прозываемый Вилли; Эрнест Шоссон, с бородой такой же черной, как кусочек угля; и Камилла Клодель, молодая женщина ошеломляющей красоты, но одновременно грустная и хрупкая.
За разговорами, сопровождаемыми коньяком и ромом, Беранже узнает, что Пьер является поэтом, а Камилла скульптором. Камилла, чей чарующий взгляд голубых глаз, кажется, теряется на ужасном ковре, изображающем портреты Сади Карно в окружении малиновок и воробьев.
— Что с тобой, Камилла? — вдруг спрашивает Дебюсси, беря ее за руки. — Неужели эта ужасная «Клото» мучает тебя до такой степени?
— Вам прекрасно известно, откуда идут мои мучения.
Это ты, это вы, эта «Клото», ее мучения… Беранже кажется, что он присутствует на греческой драме. Он не знает, что эти двое раньше любили друг друга и, может быть, еще любят друг друга. Он слушает их, не понимая. Камилла бледнеет. Камилла оказалась здесь случайно. Она пришла против своей воли, влекомая Вилли, который вырвал ее из мастерской, оторвал от эскизов, от этого гипсового призрака, каковым является «Клото». Она не видела больше Клода с самого их расставания. Сколько времени! Сколько бурь! Он здесь, перед ней, все такой же застенчивый, но ей не удается отделаться от тени Родена, который бросает между ними темную вуаль, Роден, ее огромная любовь. Ей остаются только руки, чтобы передать свою страсть, эту огромную душевную боль. Появляются «Вальс» и «Клото». И все ощущают трагедию этой женщины, которая потихоньку сходит с ума.
— Вот наши гении! — восклицает Вилли. — Завтра весь мир будет восхищаться их творениями, а они оплакивают свою любовь, подобно белошвейке и столяру.
