Для него нет ничего сложнее в данный момент, чем проявить остроумие, но он не хочет подчиниться монаху. Он уверенно смотрит ему в глаза. Монах смущен, светившееся в его зрачках желание посмеяться исчезло. Необычное чувство уважения охватывает его, и он предается потоку своих мыслей: Беранже отличается от того мнения, которое у них сложилось по его поводу. Действительно ли он уязвим? Не куют ли они меч, который их же и поразит? А если он агент иоаннитов? Но он встряхивает головой и увлекает аббата за руку.
Эмма отошла от камина. Все еще сопровождаемая незнакомцем, она втиснулась на диван между Вилли и элегантным мужчиной, которого она называет «мой дорогой Жан». Когда Оффэ и Беранже присоединяются к ним, она чуточку медлит, протягивая свою руку аббату.
Их глаза встречаются. Во взгляде Беранже бушуют неудовлетворенные страсти, заблуждения, ошибки и та животная сила, которая так часто пренебрегает душевными порывами. Аббат смотрит в глаза Эммы, таинственные, как поверхность пруда во тьме, полные странного чувства, у которого нет названия. Он наклоняется и целует ее руку.
— Беранже Соньер, к вашим услугам, — говорит он.
— Эмма Кальве.
— Я видел, как вы пели сегодня вечером в «Опера-Комик», вы великолепны.
— Еще один поклонник! — восклицает «дорогой Жан». — Не тратьте себя на похвалы, месье, у нее не будет от этого лучшего мнения о себе.
— Но, дорогой Жан, вам принадлежит право открыть формулу, которая бы смогла заставить поверить меня в мой талант. Не писали ли вы мне: «Очень дорогая подруга, ваша грациозность была восхитительна, волнующа и чувственна. Природа оказалась к вам щедра. Она вас одарила всем: красотой, голосом, в вас ощущается сама жизнь. Однако вы смогли затмить все огни, вы пели и играли так, как рисовал Гойя»[32]. Я хочу еще лучше.
— У вас слишком большой аппетит, моя дорогая, я отдаю свое перо другому… Ну, вот Жюлю, например.
Все взгляды обратились к тому, на кого он только что указал: незнакомец, которого ревнует Беранже, Жюль Буа.
— В конце этого века, — говорит он, — когда мы влачимся с нашими приключениями, нашими страхами, нашими врагами, Эмма озаряет нас нежностью и отвагой. Благодаря ей мы должны черпать энтузиазм, который дает силу писать, рисовать и любить. У нас пропала бы всякая надежда, если бы ей пришлось бросить петь.
— А я запрещаю тебе упоминать об этом фатальном дне, — заходит еще дальше Дебюсси.
Беранже слушает, как мужчины рассыпаются в похвалах. Как его слова «вы были великолепны» кажутся ему пресными по сравнению с их высказываниями. Говорит он или нет, от этого ничего не меняется, между людьми, пленяющими друг друга, существует некий тайный код, который не нуждается в словах, но как постичь его? Эмма, кажется, хочет спастись от его жгучих глаз. Он не осмеливается улыбнуться, испуганный от одной лишь мысли о том, что добьется от нее только холодной снисходительности.
Постепенно в гостиной устанавливается тишина, свидетельствующая об апатии умов, измотанных дискуссиями и усталостью. С ничего не выражающими лицами присутствующие очень внимательно изучают пустой стакан, умирающий огонь, шар с узорами какой-нибудь лампы, символическую композицию Холдера, затерявшуюся на одной из стен. После того как она исчерпала всю жизненную силу своего взгляда на Дебюсси, Камилла с чувством освобождения прокладывает себе путь к входной двери и исчезает. Вилли, Лоис и несколько других следуют ее примеру, завершая церемониал прощаний новыми приглашениями. Вся толпа устремляется на лестницу к улице, с которой до Беранже доносятся ослабевающие звуки шагов и голосов. Он все еще стоит лицом к Эмме, сидящей в одиночестве на диване. Жюль присоединился к Дебюсси в его рабочем кабинете, Габриэль и какая-то женщина в возрасте ведут доверительную беседу под широко раскинувшимся растением, трое мужчин вдруг живо начинают обсуждать процесс по делу Панамы, коррупцию парламентариев и вероятное осуждение бывшего министра общественных работ Байо.
— Вы представляете себе! — восклицает один из них. — Он признался, что получил чек на триста семьдесят пять тысяч франков.
— Он не один из этих «получателей чеков». Достаточно взглянуть на журналистов. Говорят о незаконном присвоении двенадцати миллионов из двадцати двух, выделенных на рекламную кампанию Панамского канала.
И их понесло дальше. Они упоминают об отставке министра Рибо, о предательстве Фрейсине и Лубе, о реванше буланжистов и беспокоящем подъеме рабочего движения. Потом речь снова заходит о деньгах, и они пытаются оценить капиталы магнатов индустрии.
— Вы интересуетесь делами бизнеса, месье? — вдруг резко спрашивает Эмма у Беранже.
— Только делами Церкви, — отвечает он.
— Служащий министерства по делам вероисповеданий или руководитель финансов партии из Рима?
— Ни тот, ни другой, я очень боюсь вас разочаровать… Я всего лишь простой священник из Од.
— Священник! И из департамента Од! Какое счастье, мой сон меня, значит, не обманул.
— Что за сон?
