— Похож ли я на человека, который склонен преувеличивать? Посмотрите, как этот костюм утоньшает вашу фигуру, позволяя безболезненно существовать восхитительным пропорциям вашего тела.
Беранже не кажется убежденным. Его правая рука погружается в карман брюк, и он пытается приосаниться. Несмотря на наполняющую сознание радость, его собственное отображение пугает его странным образом. В его отражении, отражении незнакомца, в чьих темных глазах слабо виднеется отблеск плохо затушенных головешек, есть что-то дьявольское. Неужели он настолько изменился за прошедшие двадцать четыре часа? Его глаза и волосы кажутся ему еще более черными, нос — с чуть более видной горбинкой, губы — более чувственными, цвет кожи — более коричневым, конечности — более длинными и тонкими. Он смотрит на себя в профиль, со спины, спереди, поправляет узелок на белой шелковой ленточке, повязанной вокруг поднятого воротничка белой рубашки, проводит рукой по лицу и коротким волосам. Его пальцы напрасно пытаются снова обнаружить священника под этой кожей, но новая маска выглядит солидно, столь солидно, что он признает:
— Вы правы, мне кажется, что я буду сам себе нравиться.
— А почему у вас не должно быть права показать свою индивидуальность публике? Днем церковная роба, а вечером костюм. Если бы вы не поступали так, то испытали бы чувство неудовлетворенности, а я не верю, что оно способно принести пользу. Помилуйте, вам надо покончить раз и навсегда с этим неприятным ощущением, что вы предаете Церковь, костюм не способен исправить ваше положение. Вы осознаете себя священником, вы преисполнены Богом, и этого вполне достаточно, чтобы простить себе маленький грех, который вы собираетесь совершить.
— Я собираюсь совершить грех?
— Идя на спектакль «Кармен».
— Это до такой степени непристойно?
— Так говорят…
— Искусство никогда не было непристойным! — резко произносит голос, который они тотчас оба узнают.
— Эмиль! — восклицает Ане. — Ты был здесь.
— Нет, но я как раз вовремя поспел, чтобы разоружить ваш конформизм, дядюшка. Существуют музыкальные произведения, застрахованные от времени, как наша вера способна пережить все революции, потому что ее выражение ощущаешь всем своим нутром. «Кармен» принадлежит к таким. «Кармен» прославляет любовь, и Бизе делает ее вечной. Не в этом ли кроется послание Христа?
— Эмиль! Прошу тебя, взвешивай свои слова.
— Простите меня, дядя, но я считаю своим долгом выступить защитником всех тех, кто создает такие прекрасные вещи, как «Кармен».
— Пусть будет по-твоему, я прощаю тебя, но не примешивай никогда более имя Господа к произведениям, за которые я не могу поручиться. Это только усилит мою боль и гнев. Тебе бы следовало лучше задернуть занавес на этом споре и похвалить нашего друга за элегантность.
— Все мои поздравления, Соньер, вы достойны, чтобы предстать в гостиных у Ротшильдов.
Несмотря на ледяной тон комплимента, Беранже улыбается самым загадочным в мире образом, как будто хочет этим сказать: «Вы больше на меня не производите впечатления, Оффэ». И оба мужчины измеряют друг друга взглядами, один — осознающий свои новые возможности, другой — поддающийся превратному желанию узнать, как этот переодетый священник будет губить себя.
— Произошедшее изменение просто великолепно, — говорит Оффэ более мягким голосом, — я бы никогда не подумал, что оно может быть таким быстрым.
— Это всего лишь состояние ума, — отвечает Беранже. — Я быстро понимаю и быстро приспосабливаюсь. Подобное поведение необходимо всякому, кто выступает наставником по поводу вкуса среди равных себе. А сегодня вечером равные мне решили показать меня парижанам в качестве парижанина.
— У вас есть чувство юмора, Соньер, и я надеюсь, что это не единичное проявление вашего ума, в противном случае ваши равные были бы очень разочарованы.
— Ах, этот туманный диалог, — резко обрывает их Ане, — он не позволит вам выиграть время. Если вы сейчас же не отправитесь, то пропустите начало первого акта.
— Мы уходим, уходим, дядя. Мне не терпится поскорее узнать, сохранились ли у нашего друга некоторые предубеждения и сентиментальность, свойственная классу крестьян.
На этот раз словесная атака воспринимается Беранже как оскорбление, но он берет себя в руки, понимая, что Оффэ нарочно провоцирует его.
На протяжении всего пути они почти не общались, и Беранже попытался казаться безразличным к тому, что монах молчит. Он умолчал о своей встрече с человеком с волчьей головой, пытаясь скорее понять, почему Оффэ стал вдруг выказывать ему столько враждебности, и временами сожалея о том, что находится рядом с ним по пути к неизвестному.
Перед «Опера-Комик» Беранже вдруг ощущает тревогу, как ребенок, боящийся темноты. Широко раскрытые двери распахнуты на улицу, запруженную транспортом, который полностью отчаявшийся регулировщик пытается заставить свернуть на прилегающие улицы, но кучера, продрогшие от холода, остаются глухими к его сетованиям.
