— Прошлой ночью я повстречала соловья, который мне сказал, что я познакомлюсь с одним мужчиной. «Que faria la gracia de nostre Sénher, la gracia de moncor e de mon ama»[33].
— Вы говорите на местном диалекте? — удивляется, невнятно бормоча, Беранже, взволнованный словами Эммы.
— Я родилась в одной из деревушек Авейрона, в Деказвиле…
И она начинает описывать ему свой родной край, их родной край. Она манит его за собой в знакомую обстановку среди ирисов, вербен и базилика, под скалы, которые она украшала пестрой мишурой, придумывая всяческие фантастические истории. Она говорит с ним, как со старым приятелем, доверительно и весело, мешая в своих речах местное наречие и французский язык. У нее очень искренний и откровенный вид, и кажется, что нет в ней ничего таинственного. Беранже не может помешать себе любоваться формой ее рта, движением губ, очаровательной манерой подчеркивать жестом руки какую-либо из рисуемых ею картин.
— …Однако я провела часть своего раннего детства в Испании, где мой отец, предприниматель, занимался работами по обшивке деревом и установке деревянных креплений в шахтах. Может быть, там и родилось мое увлечение пением. Мать часто рассказывает о моем бегстве к цыганам, за которыми я последовала вплоть до их лагеря, где меня и обнаружили после долгих поисков, танцующей и играющей вместе с цыганскими детьми. И эта история всегда оканчивается одной и той же фразой: «Ты начинала уже репетировать „Кармен“».
Она остается неподвижной в течение нескольких секунд, погруженная в свои мысли, в счастливую мечту своего детства, чей роскошный мир только что внезапно раскрылся перед ней. Беранже смотрит, как она вся светится этим вновь обретенным счастьем, и, с каждой новой произнесенной ею фразой, он все больше и больше поддается страсти. Он чувствует, как прилившая кровь пощипывает его лицо, и не может сказать ни одного слова. Он мог бы воспевать красоты Разеса, но как приступить к этому?
Полоска лазурного с серебром сияющего неба над Ренном головокружительно отступает, оттесняемая светом, исходящим от этой женщины.
Эмма затмевает все. Он чувствует, что находится за тысячу лье отсюда. Загадочные слова трех мужчин звучат как бы сами по себе, очень далеко у него за спиной, так далеко, что он воспринимает их как жужжание насекомых. Когда Дебюсси и Буа возвращаются в гостиную, он не слышит, как они приближаются к нему.
— Я вижу, вы нашли себе наперсника, — говорит Жюль замогильным голосом, от которого Эмма замолкает.
Опять он. Беранже разглядывает этого мужчину с женственным молчаливым лицом. В его удлиненных глазах, смотрящих на него с вызовом, кажется, поселилась ночь. Властно Жюль кладет руку на плечо Эммы и говорит ей:
— Надо идти, моя дорогая, и оставить этого господина наедине с его деревенскими добродетелями.
— Жюль, я не позволяю тебе оскорблять этого господина!
— Не этот ли бедный малый является вашим покровителем? — спрашивает Беранже ироничным тоном, сознательно неделикатным.
Жюль ошеломлен этими словами. Эмма изумлена, а Дебюсси, со всем своим ясновидением, свойственным человеку, который в любом споре держится в стороне, роняет спокойным голосом:
— Вежливость, решительно, является очень трудным занятием, когда Эмма оказывается между двух мужчин. Дружба — вот что лучше всего подошло бы вам обоим. Попробуйте же сделать шаг в этом направлении и пожмите друг другу руки. Буду откровенным, я не смогу предсказать вам большого будущего до тех пор, пока вы не помиритесь.
И так как мужчины, кажется, не понимают его, он добавляет:
— Это приказ.
Жюль первым нарушает молчание и протягивает свою руку Беранже, который хватает ее и сильно сжимает. Жюль поворачивает тогда голову к Эмме, и их взгляды сталкиваются. Эмме, конечно же, очень трудно не опускать глаза, не отступать перед этим разъяренным взором. Однако она произносит ясным голосом:
— Такая развязка восхищает меня, месье Соньер. Я уверена, что Жюль согласится пригласить вас на наше заседание завтра вечером, не правда ли, Жюль?
— Да… Конечно, — скрежеща зубами, произносит тот. — Для меня это будет радость — видеть вас в качестве участника на нашем заседании. Скажем, в двадцать один час у меня. Месье Оффэ проводит вас туда. Что вы на это скажете?
— Я охотно принимаю приглашение. До завтра же, божественная, — говорит Беранже, целуя руку Эммы.
— До завтра, дорогой Бро.
Только он один понимает значение этого слова; тот факт, что она сравнивает его с этим гигантом из Прованса, который победил Баку, другого гиганта, командовавшего свирепыми зверями, наполняет его радостью. Он не против того, чтобы вырвать Эмму из рук Жюля, если тот является Баку.
