В то время, пока Дебюсси вместе с Габи провожают Эмму и ее ментора, Беранже пытается найти Эмиля. Монах исчез. Трое пытающихся соблюдать приличие и довольно пьяных мужчин спорят: один желает разрушить Эйфелеву башню, другой хочет сохранить ее в современном виде, а третий клянется, что нужно заново сделать ее из стали по методу Тома и Жилкриста. В углу женщина прыскает со смеху, читая книжонку, чье название «Мадемуазель Фифи»[34] незнакомо Беранже.
— Вы хорошо провели время?
Голос Оффэ! Монах вернулся вместе с Дебюсси и Габи. На нем пальто, а шляпу он держит в руке. Его такое обычно бледное лицо налилось краской, как если бы он только что испытал физическую нагрузку.
— Но где вы были? — спрашивает Беранже.
— Искал фиакр. После полуночи на улицах Парижа небезопасно, и я хочу доставить вас к дяде живым. Я узнал, что мы приглашены на заседание к месье Буа завтра вечером, нам надо хорошо отдохнуть, так как это рискует быть очень изматывающим мероприятием.
— Очень изматывающим? Что вы под этим подразумеваете?
— Вы лучше поймете завтра, я предпочитаю ничего вам не говорить. Попрощаемся теперь с нашими друзьями.
Улицы блестят ото льда, а закрытые окна замаскированы инеем; редкие прохожие спешат в те места, где они смогут найти тепло и уют. Фиакр проезжает по белым площадям, на которых пятнами выделяются тени бродяг, тянущих за собой корзинки с тряпьем по направлению к мостам и подворотням. Погруженные в свои мысли и неподвижные, Беранже и Эмиль, кажется, не замечают того, что город предоставлен этим горемыкам, лишенным всякого успокаивающего воспоминания. Они предпочитают медленно погружаться во тьму кабины и предаваться своим мыслям, но не для того, чтобы бежать от страха и стыда, которые бродят вокруг них, а чтобы задать себе вопросы. У одного все вертится вокруг единственного вопроса: «Должен ли я упорствовать в своем страстном преследовании Эммы?» У другого ум выдвигает гипотезы, аргументирует, упорствует в непроходимых местах, отмечает ошибки и успешные шаги, сколь малы бы они ни были, и безуспешно пытается разрешить следующий вопрос: «Что с нами станет, если Соньер не поведет себя так, как мы надеемся?» Без ответа он не может решить свои уравнения. Теперь будущее Приората находится в руках Эммы.
Как только он попадает в квартиру Жюля Буа, что-то холодное внезапно охватывает его, и это ощущение только усиливается, когда он видит женщину, освещенную зеленым шаром, помещенным на голову бронзовой змеи. Зачарованный, Беранже двигается по направлению к ней. Эхмеи, фикусы и сансевиерия раскинули свои листья между ней и аббатом. Зеленая ночь, полная влажных запахов, укрывает сумрачную девушку, чьи глаза светятся из темных впадин орбит. Она смотрит на него так, будто хочет привлечь его своей плотью и завладеть его душой. Фосфоресцирующая тиара освещает ее невероятно выпуклый лоб, по которому ползет гадюка. И в углублении между ее грудями теряется хвост рептилии. Полные груди с четко вырисовывающимися сосками, тяжелый и круглый живот, преувеличенно раздутые формы, тенистые впадины, где Беранже воображает себе тайные и таинственные источники новых недозволенных наслаждений, — все это является призывом к разврату.
— Этот рисунок был выполнен Жаном Дельвилем, другом месье Буа, — говорит Эмиль, который тоже приблизился, чтобы поближе изучить бесстыдное создание. — Она представляет собой «Идола извращенности».
— Змей-искуситель, — шепчет Беранже.
— Это Нахаш, — продолжает Эмиль. — Змея из воплощений и материализаций. Она является внутренней движущей силой, побуждающей к падению, и внешней силой, дающей средства для этого. Посмотрите внимательно на женщину, назовем ее Лилит-дьяволица, не побуждает ли она вас к тому, чтобы окунуться в ад физического мира, для познания науки добра и зла?
Беранже не отвечает. Ему очень хорошо известно, что знание является падением. Он отворачивается и протягивает свою шляпу слуге, который пригласил их пройти в квартиру.
— В этом доме вы увидите другие символистские произведения, — продолжает Эмиль. — В конце этого века люди цепляются за символы, возникшие на горизонте их невзгод. Те, что встретятся вам здесь, пытаются отмежеваться от господствующего реализма.
Беранже идет следом за Оффэ. Длинный коридор приводит их в очень темный зал, где собралось около двадцати мужчин и женщин. Беранже ошеломлен количеством картин, висящих на стенах; от большинства из них ему делается не по себе. Здесь представлены «Юные девушки и смерть» Пювиса де Шаванна, «Идол» Ропса, «Остров мертвых» Бёклина, «Эдип и Сфинкс» Моро и еще многие другие, изображающие химер, богов, отрубленные головы, непристойные тела, цветы и кресты, звезды и треугольники… И под длинным полотном, на котором изображена спящая обнаженная девушка на фоне красного, зеленого и синего пейзажа, какой-то мужчина с неспокойным лицом декламирует поэму Метерлинка:
