Илья закрывает глаза. Воспоминание о занятиях с магистрами Каббалы еще живо. Ему страшно. Его чело омрачается. Из всех существующих демонов Асмодей самый вероломный. Асмодей был в начале начал и будет в конце всего. Ранер, Этан, Абутес и пятьдесят других духов, служащих величайшим силам, являются его жалкими подобиями. Асмодей, Асмодей… Илья вспоминает о нем. Никогда больше он не забудет его, так как часто по ночам его сны нарушаются видением лучей, которые исходят из зеленоватого тела того, кого магистры называли «хромой Дьявол».
Неловким движением он берет какой-то тщательно перевязанный пакет и вручает его Беранже.
— Вот это для вас. Это талисманы. Если случайно во время своих поисков вы окажетесь в присутствии зеленого света, расположите их на земле вокруг себя. Тогда с вами ничего не случится. Но остерегайтесь, друг мой, остерегайтесь Асмодея, остерегайтесь табличек, Ковчега и подсвечника, остерегайтесь ловушек.
— Я буду следовать вашим советам, Илья, и я вам напишу, как только что-нибудь обнаружу.
— Будьте благословенны… А теперь уходите, Рафаэль проводит вас.
Они обнимаются и прощаются. Ребенок уже здесь. Ребенок смотрит на Беранже. Ребенок, кажется, возлагает все свои надежды на него, иностранца. Ребенок — это источник благодати.
Беранже улыбается и снова дает ему свою руку. Отныне он всегда будет думать об этом израильском ребенке.
Какое счастье — снова оказаться в своих краях! Иметь возможность перебегать от одной горной речки к другой, от дерева к дереву, слушать дикий смех ветра в оврагах, благословлять женщин в широких черных платьях, которые направляются в Куизу вдоль по узким тропинкам, петляющим между голыми скалами, разбросанными по этой бесплодной красной земле, словно развешанные трофеи.
Какая радость — пасть ниц перед алтарем своей церкви, прочесть страстную, пламенную молитву вместе с сосредоточенными верующими, ударить себя в грудь, чтобы изгнать из нее прегрешения, призвать к себе святых, которые светятся издалека в своих нишах.
Какое удовольствие — оказаться рядом с Мари под грубыми чистыми простынями, пахнущими лавандой, сдерживать свое дыхание между каждым поцелуем и задуть свечу, прежде чем заняться любовью.
Однако дни проходят, и ощущение счастья, радости и удовольствия притупляется, вскоре замененное боязнью поисков, страхом перед тем, что нужно исполнять свои обязанности священника, когда сам совершаешь смертный грех, и воспоминаниями об Эмме.
Беранже обхватывает свою голову руками. Его глаза поочередно останавливаются на «Пастухах в Аркадии», «Искушении святого Антония» и портрете папы Селестена V. Он повесил все три репродукции в доме при церкви, на стену напротив своего рабочего стола.
«Ну и далеко же я продвинулся! Я даже не знаю, чем они могут помочь мне в моих поисках… О Боже! Почему я согласился?»
— Вы мне кажетесь очень озабоченным.
Беранже вздрагивает. Будэ! Аббат из Ренн-ле-Шато вошел, не постучав. Ладонью он начинает приглаживать свои волосы нервным движением, потом встает, чтобы поприветствовать его.
— Я… Я не знал, что вы должны были прийти.
— Меня послали к вам.
— Кто?
— Вы это специально?
— Я не был готов принять вас. Необходимо было дать мне время, чтобы я мог решить некоторые загадки. В конце концов, мне не в чем оправдываться перед вами! Почему бы мне не заставить вас немного подождать?
Будэ отворачивается от Беранже и внимательно изучает репродукции. Когда он смотрит на него снова, его тонкие губы расслабились, и на них играет улыбка, а глаза кажутся уменьшившимися в размере из-за образовавшихся морщинок и смотрят с язвительным недоверием.
— Париж вам совсем не пошел на пользу, — говорит он. — Ста тысяч франков, стало быть, хватило, чтобы вы начали дерзить. Если только виной всему не некая оперная певица?
— Я вам не позволяю так говорить! — кричит Беранже, хватая его за воротник.
— Ну же, Соньер, отпустите меня, мы же не балаганные борцы, а священники.
— Я хотел бы вас убить!
— Оставьте это иоаннитам, вчера пятеро из них прибыли в Лиму.
— Что вы говорите?
— Пять иоаннитов, вы правильно расслышали.
Беранже отпускает Будэ, и от беспокойства у него образуется глубокая морщина через весь лоб.
— Что мы будем делать? — роняет он.
— Всему свое время. Будем действовать по порядку. Сначала займемся счетами.
— Какими счетами?
— У меня тут досье, составленные на ваше имя и на Пьера Моро. Оставшиеся восемьдесят пять тысяч семьсот тридцать франков пополнят ваши счета в банках Нью-Йорка и Брюсселя. Именно восемьдесят пять тысяч семьсот тридцать франков, я не ошибаюсь, не правда ли? У нас имеется кольцо за тринадцать тысяч пятьсот франков, подаренное Эмме Кальве, золотая цепочка и медальон для Марии Денарно, все общей стоимостью в четыреста двадцать франков, три репродукции, две рубашки, пять книг по истории и дароносица на триста пятьдесят франков. В итоге у нас получается четырнадцать тысяч двести семьдесят франков, которые я вычитаю из ста тысяч. Восемьдесят пять тысяч семьсот тридцать франков.
