Беранже позволяет вести себя. Позади кровати-лодочки проделанное в кирпичной кладке отверстие служит для сообщения между складом и мастерской. И в этом месте, где опилки, более легкие и неощутимые, нежели снежинки, садятся на людей и на вещи, группа рабочих предается своему лихорадочному занятию. Вооружившись рубанками, рашпилями и фуганками, они придают форму древесине, создают безумные орнаменты, дают жизнь сервировочным и бритвенным столикам, шифоньерам, шкафчикам-неделькам, столикам для рукоделья, жардиньеркам…
Беранже и ребенок идут по полу, усыпанному стружками. Никто не обращает на них внимания. Все поглощены прямыми и кривыми линиями, которые они обрабатывают своими мозолистыми руками. Вот там один мастер, вдохновленный духом романтизма, вырезает стул в стиле готических соборов; а у этого ностальгия по первой Империи, он вырезает мифическое животное.
— Где месье Йезоло? — спрашивает Беранже.
Ребенок оборачивается и прикладывает палец ко рту:
— Тсс! Тише!
Они покидают мастерскую через потайную дверь, попадают в галерею, полную почтенных останков, восстановленных кресел и фрагментов шкафов; пройдя через два замысловатых коридора, три лестницы и один переход, они оказываются перед крошечной дверью.
Ребенок стучит несколько раз в дверь, используя сложный код, который Беранже не может уловить. Им открывает старая женщина. Она отходит в сторону, чтобы позволить им войти. Тогда Беранже замирает в нерешительности. Он не осмеливается больше сделать ни одного шага. Набившись в небольшую клетушку, около пятнадцати мужчин, женщин и детей смотрят на него своими огромными беспокойными глазами. «Кто они?» — спрашивает себя священник. По их виду можно сказать, что это нищие, однако он хорошо видит, что эти люди созданы, чтобы жить трудом своих рук, а не общественной благотворительностью. Несмотря на потертую одежду с заплатами, они выглядят чисто и достойно.
— Друг мой! Наконец-то вы пришли!
Беранже поднимает голову. Илья стоит перед ним. Они обнимаются. И тогда вокруг них возобновляются разговоры низким голосом, старики отворачиваются к раскаленной докрасна печи, детишки снова погружают свои мордочки в миски, а остальные принимаются кроить, резать и сшивать куски ткани.
— Но кто эти несчастные? — спрашивает Беранже у Ильи.
— Русские соотечественники. Русские евреи, которые бегут от репрессий, проводимых имперской полицией. Следуйте за мной.
В глубине клетушки спрятанная за занавесом тесная кухня служит рабочим кабинетом и туалетом. Оба мужчины усаживаются на скамейку и пьют вино.
— Это нелегальные иммигранты, мы будем потихоньку, включать их в жизнь французского общества, и, может быть, они смогут, наконец, ходить по улицам какого-нибудь города, смотря направо и налево и смеясь. Да сохранит нас Бог от расизма.
— Да сохранит нас Бог от него! Наша нация является самой достойной уважения из всех; здесь они ничем больше не рискуют.
— Как бы я хотел вам верить, Беранже… Знаете ли вы, что их заставляют читать, когда они говорят по-французски?
— Нет.
— Вот это, чтобы напомнить им, что они нигде не чувствуют себя в безопасности.
Беранже следует взглядом за вытянутым пальцем Ильи. Его лицо бледнеет. Ему стыдно за то, что он читает на этой предвыборной афише, приклеенной на стену.
Их всего пятьдесят тысяч, и они в одиночку
пожинают плоды упорного труда, лишенного
всякого будущего, тридцати миллионов французов,
ставших трепещущими перед ними рабами.
Вопрос не в религии. Еврей принадлежит другой расе,
враждебной нашей.
Выставляя свою кандидатуру, я даю вам возможность
протестовать вместе со мной против тирании евреев.
Так сделайте это, хотя бы во имя чести!
— Вы понимаете, почему мы боимся?
— Я понимаю, — вздыхает Беранже. — Я не хотел в это верить. Я не думал, что это до такой степени важно. В Разесе мы ведем приятную, теплую, предприимчивую, дружескую жизнь, и евреи там живут с давних пор.
