– Не надо на меня срываться, Босс. На себя сорвись. Что ты от меня хочешь? – шиплю, с яростью смотря на него. Он резко достаёт пистолет и приставляет дуло к моему лбу.
– Меня не напугаешь этой игрушкой, Босс. Ты не выстрелишь в меня. Научись правильно требовать, а не изъясняйся загадками. Что ты хочешь, чтобы я сделала? – Хватаю свободной рукой дуло пистолета и дёргаю его вверх. Слышу рваное дыхание Лазарро, вырывающееся из ноздрей. Его раздражает моя правота. Я не боюсь.
– Достань фотографию. Учись, мать твою, думать наперёд, а не быть тупой гуппи. – Он дёргает рукой, и я отпускаю дуло.
– Так бы и сказал. Тебе положено наказание за оскорбление, а? Или тебе всегда всё с рук сходит? – фыркая, поднимаю зажимы на обратной стороне обитой бархатом рамки. Поднимаю крышку и замираю. Там ещё фотографии. Их очень много, и рамка сама по себе довольно объёмная, поэтому и тяжёлая. Вываливаю всё содержимое тайника на стол и переворачиваю каждую фотогафию.
– Господи, – подскакиваю со стула и отворачиваюсь. – Боже мой, насколько же можно быть ублюдком?
Тошнота подкатывает к горлу.
– Читай, – холодно говорит Лазарро.
– Я не буду на это смотреть. Это отвратительно. Зачем он сохранил это? Зачем? В чём суть снимать её, мёртвую? В чём суть трахать её, мёртвую? В чём суть, чёрт возьми? Здесь и речи не идёт ни о какой любви, Лазарро. Я не знаю, во что ты веришь, но это… это не любовь. Это мания. Это зараза. Это грязь. Это бесчеловечно, – ужасаюсь, поворачиваясь к Лазарро, и тычу пальцем в фотографии. Но он словно и не слышит меня. Смотрит в одну точку и не двигается, а это безумно злит меня. Злит, потому что он так спокоен!
– Она была игрушкой для них. Ты винишь свою мать в том, что она тебя бросила, покончила с жизнью, и я её понимаю. Прекрасно понимаю. Жить рядом с двумя ублюдками, которые текут слюнями при виде её. Постоянно быть избитой, изнасилованной, сломленной. Полюбить одного мужчину, чтобы потом узнать, что он другой. Абсолютно другой, не тот, кем казался. Не все люди справляются с подобным. Не все. Эти двое виноваты в том, что и твою жизнь тоже сломали. Я относилась к Амато иначе. Я считала, что не всё человеческое в нём умерло, а он, оказывается, был ещё хуже, чем твой отец. Тот хотя бы не скрывал своей жестокости и одержимости. Амато действовал тихо и даже после смерти не оставил её тело в покое. Это жутко. Трахать мёртвое тело. И ты знал об этом. Ты всё это знал, иначе не был бы настолько спокойным. Ты знал. Это ещё гаже.
Бросаю взгляд на стол, и меня снова передёргивает от ужаса. Безобразные чёрно-белые фотокарточки с изображениями луж крови, раздроблённого черепа, неестественной позы погибшей женщины, лежащей на бетоне. А дальше… фото из морга, сделанные перед тем как похоронили эту бедную женщину. Даже мёртвое тело не оставили в покое. Амато насиловал её мёртвое тело и делал фотографии на память. Гадко как. Тошнотворно.
– Читай, – повторяет он. – Я хочу услышать это, произнесённое твоим голосом.
Я не могу. Мне настолько противно, что я даже не шевелюсь. Амато был таким же одержимым, как и отец Лазарро. Это у них семейное. Это неизлечимо. Лазарро ничем не отличается от них. Они воспитали его подобным себе, и понимание этого разрушает всё внутри меня. Всё. Он не отпустит меня, если я попрошу. Он будет держать меня на привязи, пока я ему не надоем. Вот что я понимаю сейчас, и это меня начинает пугать по-настоящему.
– Нет. Я не буду ничего читать. Я не она и не хочу находиться здесь. Если тебе нравится ощущать эту вонь и смрад мёртвого тела, которое так бесчеловечно использовали на столе в морге, то так тому и быть. Но я не собираюсь на это смотреть, а тем более проникаться твоими тайнами. Это отвратительное болото из зависимости, но никак не то, что заставит меня увидеть в тебе человека. Всё наоборот, – с ненавистью выплёвываю.
– Я предупреждал. Не ищи во мне человека. Он давно мёртв. – Его глаза становятся осколками стекла. Чёрного. Опасного.
– Тогда мне здесь делать нечего. – Смотрю на него взглядом, полным разочарования, и собираюсь уйти. Я не планирую сейчас обдумывать причины поступка Лазарро. Мне по горло уже хватает того, что я поняла для себя. И сил нет. Да, именно сил нет, чтобы снова ему что-то доказывать.
– Нравится быть ублюдком. Будь. Твоё право. Но вот это, – показываю пальцем на фото, – станет твоим будущим, которого ты так боишься. Не боялся бы, наплевал бы на многое. А тебе не плевать. Ты борешься со всеми правилами, опасаешься брать любовниц, уподобиться Амато и своему отцу. Так что прости, но мне более неинтересно продолжать с тобой беседу, а тем более что-то читать. По горло сыта.
– Я ничего не боюсь, – цедит он, приближаясь ко мне.
– Мне плевать, сказала же. Я ухожу, имею на это полное право. Я не обязана тебя терпеть. Ты мне никто, а сейчас тем более, – с отвращением отвечаю ему.
Лазарро усмехается и качает головой. Я знаю этот жест. Я его выучила. Нужно бежать. Прямо сейчас. Куда угодно. Потому что вот-вот случится взрыв…
