Тайна черного кэба полностью

– Глупец, – нетерпеливо сказал себе молодой человек, подтянув поводья и пустив лошадь легким галопом. – Какая мне разница, если Мадж все равно ни о чем не узнает? Хотя сидеть рядом с ним, есть вместе с ним, постоянно чувствовать его присутствие… Боже, помоги!

Он пустил свою лошадь галопом и, помчавшись по тропе со свежим прохладным ночным ветерком на лице, почувствовал некоторое облегчение, как будто что-то темное осталось позади. Разгоряченный, Фицджеральд мчался вперед по бескрайней равнине, с темно-синим, усыпанным звездами небом над головой и бледной луной, светившей над ним, мимо хижины пастуха, которая стояла рядом с широким устьем реки. Во все стороны разлетались брызги, переливаясь серебром под лунным светом. Затем под копытами опять началась зеленая равнина, на которой тут и там росли одинокие темные деревья. По обеим сторонам Фицджеральд видел овец, несущихся, как какие-то фантомы, вперед и вперед, пока вскоре не появился его дом и он не увидел в мерцающем свете длинную аллею высоких деревьев, а затем и зеленую лужайку перед домом с верными лающими собаками. Конюх, услышав звук копыт, пришел из-за дома, Брайан спрыгнул с лошади и, передав ему поводья, зашел в дом. Там он увидел горящую лампу, бренди с содовой водой на столе и пачку писем и газет. Он бросил шляпу на диван и открыл окно и дверь, чтобы впустить свежий ветерок, а затем, приготовив себе бренди с содовой, приподнял лампу и приготовился читать письма. Первым он взял письмо от какой-то дамы.

«С женщиной интересно вести переписку, – говорил Исаак Дизраэли[44], – когда она не лезет в твою жизнь».

Приятельницы Брайана не лезли, но, несмотря на это, он, прочитав полстраницы о каком-то скандале и другой чепухе, с нетерпением отбросил письмо.

Другие письма были в основном деловыми, но последнее было от Калтона, и Фицджеральд открыл его с предвкушением чего-нибудь интересного. Дункан мастерски писал письма, и его слова всегда приободряли и веселили Брайана в сложный период, который последовал после окончания судебных разбирательств, когда он чуть не впал в депрессию. Поэтому, сделав глоток бренди с содовой и откинувшись в кресле, он приготовился наслаждаться письмом друга.

«Мой дорогой Фицджеральд, – писал Калтон своим удивительно аккуратным почерком, так отличавшимся от обычных каракулей адвокатов, – пока ты наслаждаешься прохладным ветерком и свежестью сельской местности, я вместе с другими несчастными застрял в сухом и пыльном городе. Как бы я хотел оказаться там, вместе с тобой, на земле обетованной, у вод Муррея[45], где все так красочно и зелено, вместо того чтобы мой взгляд упирался в кирпичные стены и ограды и меня окружали грязные воды Ярры! Было время, когда я тоже жил в раю, но теперь все изменилось. И даже если бы у меня вдруг появился шанс вернуться, я не уверен, что согласился бы. В конце концов, рай существует, пока ты не ведаешь забот, а мне нравится мир с его тщеславием, помпезностью и злобой. Пока ты наслаждаешься природой, я служу Фемиде и осмелюсь утверждать, что твое времяпрепровождение много приятнее моего. Тем не менее, думаю, ты помнишь ту пословицу: «В Риме не стоит злословить о Папе», поэтому, принадлежа к этой профессии, я должен уважать ее.