– Так мы можем считать знакомство состоявшимся? – напомнил Гвирдр Драйгр, поднимая бутылку вина. – Овощи не нарезаны, мясо стынет, вино выдыхается…
– Сколько можно тебе объяснять? Вино должно подышать, – буркнул темнокожий эльф. – Но недолго… – Он протянул руку: – Давай его уже сюда…
– Сперва дамы, – нравоучительным тоном остановил его мракоборец.
Трох Картриф что-то пробубнил и потянулся к корзине с овощами, чтобы приготовить гарнир к мясу.
– За знакомство, – улыбнулась Дженна, принимаю увесистую бутыль из рук Григо. – Я… я тоже рада, что ошиблась в диагнозе. И я рада, что встретила вас.
Девушка сделала глоток и закашлялась. Вино показалось ей чересчур приторным. Приторней был разве что ее нелепый тост. Да уж, никогда она не пила в столь теплой компании и не говаривала тостов.
– Значит, Бу-бу? – вспомнила Дженна, поглядев на Троха Картрифа. – Так называла тебя бабушка, что ли?
– Как ты мог всем рассказать, Гвирдр? – простонал брауни.
Он закончил нарезать зеленую морковку и с ожесточением принялся за брюкву.
– Да-а, Трох ворчит и бубнит с самого рождения, – подтвердил Гвирдр.
– Вы так долго дружите? – удивилась девушка.
– Погляди, Трох, даже феечка не верит, что кто-то способен выносить твой нрав! – добродушно рассмеялся тролль.
– Эта феечка еще не успела прочувствовать твоего остроумия, Гвирдр, – ответил брауни на любезность. – Радуйся, что мой язык не повернется произнести твоего прозвища…
– Говорите, или больше не смейте называть меня феечкой! – воскликнула Дженна. – У меня все-таки тоже есть имя.
– Это прозвище уместно для зеленого младенца, но обращаться подобным образом к взрослому троллю – значит проявлять неуважение к великой науке овощеводства, – сердито сообщил Трох Картриф и, смутившись, добавил: – И уж тем более ни один ученый никогда не назовет
– Зато женщинам нравится, – ухмыльнулся Гвирдр Драйгр, пригладив пальцами бородку.
– Ох, Единушка, – вздохнула наемница, с подозрением покосившись на овощную нарезку.
– Вот именно! – заметив ее взгляд, торжествующе провозгласил брауни. – И даже не говори мне после этого, что ты не будешь есть морковь…
– А вот мои братья вывели новый сорт моркови. В отличие от вашей, она желтая и сладкая, – задумчиво вставил мракоборец, угощаясь овощами. – И почему это вы смеетесь? Что смешного я сказал? Это не шутка! Наша монастырская морковь – самая сладкая во всем Энсолорадо.
Крутой скалистый отрог порос невысокими буками. Их мшистые корни крепко оплетали твердь, удерживая ее от разрушения и обвалов, а стволы кривились причудливыми фигурами. Эта часть дороги была хотя и угрюмой, но относительно ровной и прямой. Некоторое время она жалась к каменной стене, а затем, уткнувшись в тупик, образованный наваленными друг на друга глыбами, круто сворачивала в гущу леса.
Серый лес с его стройными елями и каменными деревьями остался далеко позади, вокруг вздымалось Криволесье, а впереди ждала сама «Обитель смерти», как называл ее в своих записях путешественник и энциклопедист профессор Клифф’Арх. Почва здесь имела странный угольно-серый оттенок и под лучами солнца мягко искрилась. Стволы деревьев, росших на каменистых склонах, извивались будто змеи, а пики гор над ними затягивали клубы облаков.
В книге, посвященной истории Севера, Дженна прочла, что когда-то давно эти места населял народ сидов. Но некий страшный катаклизм, случившийся почти что тысячу лет назад и названный второй Бурей, привел в движение земную твердь. Древние города погибли в дыму и огне, что вырвался из горных недр.
С тех времен спаленные леса выросли заново, но сиды так и не вернулись. От их былого величия остались лишь засыпанные пеплом и поросшие мхами развалины. Некогда прекрасные города Дейвла́на превратились в гигантские могильники, где немногие выжившие похоронили собратьев, – тех, кого можно было предать земле, – прежде чем уйти дальше на северо-восток. Волшебная пуща Эльмха́раме́йд укрыла осиротевший народ. А их родная земля, прозванная Обителью смерти, стала носить имя Ка́ахьель, что в переводе означало «не живая и не мертвая».
Трох Картриф пояснил, что Буря изломала не только лишь земные пласты; ущерб, нанесенный ею, оказался гораздо более разрушительным… Пострадало само равновесие, и перемешались естественные циклы жизни и смерти. Теперь с наступлением ночи так и не нашедшие покоя души прежних обитателей Ка́ахьеля покидали свои могилы. Переполненные тоской, они бродили в поисках пути к освобождению; и, не найдя его, пели скорбные песни, от которых в жилах стыла кровь. Если же встречалось им на пути живое существо, призраки убивали его, вытрясая дух.
Эти несчастные люди ли, нелюди – все, кто погибал в Ка́ахьеле, – также не могли найти дороги к чертогам Единого. А таких – охотников за удачей и древними сокровищами сидов, – попросту глупцов, увы, было не так уж и мало. Их мертвые тела превращались в кадаверов или вурдалаков: голодных и злобных тварей.
