Кузьмич лишь кивнул, давая понять, что разговор окончен, и друзья поспешили покинуть кузницу.
На улице их ожидал унтер-офицер Малинин с другими арестантами.
— Ну что, как новые оковы? — усмехнулся унтер-офицер. — Не жмут?
— В самый раз, — отозвался Мартин.
— А ты у нас весельчак, значит, — фыркнул унтер-офицер. — Ну, ничего, каналья, каторга всех меняет.
В глазах Мартина блеснул опасный огонек, но испанец все же совладал с собой и счел за лучшее промолчать. Впрочем, этот опасный блеск остался незамеченным для Малинина и он произнес:
— Ладно, теперь ждите пока перекуют остальных.
Владимир с Мартином отошли в сторону, а унтер-офицер принялся распоряжаться, отправляя в кузницу новую пару.
Спустя полчаса все остальные арестанты были перекованы, и Малинин повел их дальше, указывая на строения острога и сухо знакомя новых его обитателей с местным бытом, не забывая постоянно добавлять: собаки, сволочи и канальи.
Следующей остановкой арестантов оказалась кухня. Каторжников завели в большое помещение с грязными деревянными столами, многие из которых уже были заняты местными обитателями. Старые каторжники косыми взглядами встретили вновь прибывших. Волкова поразил их усталый, замученный внешний вид. Со злыми, мрачными лицами они принялись разглядывать вошедших, но те старались сохранять полное хладнокровие. Получив по миске щей и по ломтю хлеба, заключенные уселись за столы и принялись есть. Мартин отхлебнул ложкой щи и тут же выругался на своем родном языке:
— Фу, хуже помоев! И как это только можно есть?!
— А ты бы сначала посмотрел на то, что нам дали, — произнес Владимир, непродолжительное время, поковырявшись ложкой в супе, после чего извлек на поверхность что-то маленькое, рыжее и с шевелящимися усиками.
— Фу, таракан! — выплюнув изо рта то, что в нем уже было, прокричал испанец. — Эка мерзость!
Волков лишь хмыкнул, продолжая угрюмо размешивать щи и разглядывая их содержимое, никакого желания есть эту гадость у него не было.
Неожиданно за их столик подсел невысокий, худощавый каторжник средних лет. Он улыбнулся широкой улыбкой, полной гнилых зубов, и молвил:
— Приветствую товарищей по несчастью.
Волков смерил его равнодушным взглядом, а Мартин недовольно произнес:
— Ну, здорово, коль не шутишь.
— Я вижу, вам не нравится местная пища?! — почесывая подбородок, сказал каторжник.
— Не нравится?! — усмехнулся Мартин. — Это еще мягко сказано! Я вообще не понимаю, как эти помои, сдобренные тараканами, можно есть?!
— А многие их и не едят, — заговорщицки, подмигнул каторжник.
— А чем же они тогда питаются? — спросил Владимир.
— У кого деньги водятся, те себе и кашевара нанять могут копеек за тридцать в месяц, коль захотите питаться особо и провиант себе покупать, это можно устроить.
— А тебе-то, какой в этом прок? — недоверчиво спросил Мартин.
— Я тут человек особый: многое могу достать, многое могу устроить, многих знаю, связи полезные имею, так что за особую компенсацию можете на меня рассчитывать, — гордо задрав подбородок, произнес мужичок. — Ну, так что, есть у вас деньги?
— Может и есть, может и нету, кто нас знает, — лукаво улыбнулся Мартин.
— У таких, как вы, всегда деньги водятся, — заметил мужичок.
И это было действительно так, поскольку деньги у Владимира с Мартином и вправду имелись. Перед самой отправкой в Сибирь верный и преданный Игнат все-таки добился, чтобы его пустили попрощаться с барином, и на этой встрече он отдал Волкову кошелек, полный монет. Владимир помнил, как бедняга крепостной, воспитывающий его с самого раннего детства, плакал и причитал, виня во всех горестях испанца, хотя это было отнюдь не так. Волков пытался успокоить Игната, но это ему не удалось. Крепостной отдал деньги и пообещал, что он каждый день будет молиться за своего непутевого барина, а потом пришли стражники и увели бедного, заплаканного Игната.
— А ты вправду все что угодно достать можешь? — тем временем спросил Мартин у каторжника.
— Ну, не все конечно, все только господь Бог может, но многое. Чего твоей басурманской душеньке угодно?
— Во-первых, — с яростью ударив кулаком по столу, зарычал Мартин, — чтобы ты не смел меня больше так называть! Я — чистокровный испанец, уроженец Арагона, и звать меня Мартин де Вилья, запомни это имя, грязный perro[21]!
— Ну, ладно, ладно, испанец так испанец, — примирительно поднял руки мужичок. — Что ж ты сразу закипятился-то, словно чайник на печи. И не надо переходить на свой язык, я все равно на нем ни черта не разумею. Кстати, запомни тогда и мое имя. Яшка я! Меня тут все знают. Ты лучше скажи, что тебя интересует?
Примирительный Яшкин тон, судя по всему, успокоил Мартина и он спросил:
— Вино достать можешь?
На Яшкином лице тут же просияла улыбка и он, расхохотавшись, даже хлопнул Мартина по плечу, тот правда с брезгливым видом отнесся к этому похлопыванию, на что последний даже не обратил внимания или просто сделал вид, что не обратил.
— А ты мне нравишься испанский брат, — весело сказал Яшка. — Несколько часов, как в остроге, а уже о вине заботишься.
— Ты мне зубы то не заговаривай! Скажи лучше, можешь или нет?
