– Насколько я поняла, владелицу компании «Эликсир» обвинили в том, что все построено на пустом месте. Красавица Катрин преувеличивала надежность своих тестов. Ее «революционная» технология на самом деле оказалась маркетинговой уловкой: тестирование отдавали на субподряд иностранным лабораториям, получая при этом солидную прибыль. Если бы статью опубликовали, скандал был бы неизбежен. Короче говоря, это был настоящий мотив.
Балитран слушал, как всегда, скептически.
– Возможно, мотив и просматривается, но не для данного дела. При чем здесь Монталабер?
– Ни при чем, если только он не получил более достоверную информацию.
– Опять домыслы… А что насчет писателя? Что есть на него?
– Почти ничего. Все чисто, как у жертвы: ни проблем с деньгами, ни сомнительных отношений. Единственный его порок – тяга к бутылке. Об этом знает весь литературный мир – и речь не о банальном бытовом алкоголизме.
– Почему никто из свидетелей об этом не упомянул?
– Во время игры он не пил ни капли. Гийомен сказал мне, что в «Трех вязах» алкоголь под запретом: вино – просто виноградный сок, а виски – холодный чай.
– Серьезно?!
– Такие у Монталабера правила: нельзя влиять на мыслительные способности игроков.
– Значит, единственный компромат на писателя – его пьянство?
– Пока только это. Но я буду копать дальше.
Балитран нервно подергал электронную сигарету.
– Нам придется не только копать! У нас нет ни серьезного мотива, ни малейшего пригодного научного доказательства… И дело не замять, имейте в виду. Так что делайте что хотите, работайте ночи напролет, но найдите хоть что-нибудь, кроме этой нелепой истории с шантажом! Четверо игроков богаты и знамениты: им было что терять, убив Монталабера. Кто из них рискнул бы выбросить свою жизнь на ветер без серьезного мотива?
Выслушав тираду комиссара, группа начала расходиться. А Марианна вдруг застыла на месте. Ей в голову пришла идея. Нет, не просто идея… Случился один из тех мимолетных проблесков, которые бывают только раз на все расследование и могут привести к решению или увести от него на неизвестное расстояние. Но даже если идея неверна, Марианна не могла позволить себе упустить такой шанс.
Обычный человек, несомненно, считает, что убийцами становятся те, кто пережил трудное детство или в юности перенес ужасные травмы. А сколько психиатров скажут, что преступник становится таковым только из-за того, что его толкает на это общество? Или что всё из-за старых ран и на самом деле он – жертва? Совсем недавно я слышал, как один врач громогласно объяснял зверские преступления серийного убийцы ранними травмами его психики. Вот и всё!
У меня рассуждения психологов доверия не вызывали. Мое детство было этакой тихой заводью, без драм, без противостояний – просто долгие, спокойные годы, которые не пестрели страстями и не оставили никаких ярких воспоминаний. Поэтому мне трудно искать в своем прошлом истоки зла, оправдывать личные недостатки, указывая на какую-то роковую трещину.
Однако вот я написал всего несколько строк – и уже вывел громкое слово «зло». По правде сказать, я никогда не считал себя злым человеком. Меня воспитывали в духе уважения к определенным ценностям, и разница между добром и злом была одной из них. Но эти ценности очень быстро стали казаться мне искусственными: разум отмечал и запоминал их без особой убежденности, со скукой, как уроки, которые мне преподавали в школе.
Когда мне впервые пришла мысль об убийстве? Естественно, я не проснулся однажды утром с намерением кого-нибудь убить. Полагаю, что это желание было захоронено во мне уже давно и просто дожидалось подходящего момента, чтобы всплыть на поверхность. Древние греки описывали «кайрос» – шанс, олицетворенный в образе маленького крылатого бога возможностей, за волосы которого следует схватиться, чтобы не упустить своего. Моим кайросом стала «Энигма».
Чтобы отыскать первое явное проявление порывов к совершению убийства, мне придется вернуться далеко в прошлое. Мне было лет двенадцать, когда родители отправили меня в летний лагерь, в местечко неподалеку от Анси. Мы жили в больших зданиях, за очаровательной обстановкой не замечая их ветхости и отсутствия комфорта.
Хоть я и не получал никакого удовольствия от этой навязанной жизни в обществе, мне, по крайней мере, представилась возможность изучить ровесников. Я с легкостью перенял их язык и жесты, притворялся, что мне весело, стараясь не отличаться от окружающих. Пока все наслаждались беззаботной атмосферой летних каникул, я пытался понять своих сверстников, расшифровать тайну радости, с которой дети предавались совершенно бесполезным занятиям, навязанным нам: мы гуляли по лесу, искали сокровища, сидели по вечерам у костра… Весь этот маленький мир бурлил на сцене, а я был внимательным зрителем.
