Именно в книгах я впервые обнаружил отголосок своего желания совершить убийство. В семнадцать лет я случайно купил у торговца подержанными книгами старый экземпляр «Короля без развлечений» Жана Жионо. Вечером, при свете лампы, я, горя как в лихорадке, жадно листал страницы этой книги. Восторг, который я так долго ждал, наконец охватил меня. Герои этой книги – убийца и капитан Ланглуа, следователь, – были не просто персонажами выдуманной истории; они были мной, а я – ими. Это были люди, измученные скукой и бездельем, ищущие любого способа отвлечься от заурядной жизни. Ни игры, ни любовь, ни дружба не могли отвлечь их от муки существования на этом свете. Чтобы преодолеть ее, им нужно было что-то особенное: первый совершил серию убийств, второй покончил с собой с помощью динамита, чтобы в один прекрасный день не превратиться в такого же убийцу. Эта книга стала не просто книгой, а зеркалом, в котором я увидел свой истинный облик.
В одном я был уверен: покончить с жизнью, как капитан Ланглуа, я не хотел. После неудачного самоубийства на озере я окончательно расставил все точки над i, и теперь у меня не было выбора: когда-нибудь мне придется совершить убийство. Почему я не сделал этого раньше? Почему я ждал столько лет? Полагаю, жизнь преподносила мне достаточно развлечений, чтобы отсрочить неизбежное.
Литература помогла мне. Книги показали героев, одержимых убийством: Раскольников в «Преступлении и наказании», Лафкадио в «Подземельях Ватикана», Тереза и Лоран в «Терезе Ракен», Мерсо в «Постороннем»… Каждая из них позволила мне пережить головокружение от преступлений.
Листая страницы, мне удавалось возродить, пусть и в ослабленном виде, те сильные эмоции, которые переполняли меня, когда я держал голову товарища под водой. Но чтение приводило и к ужасному разочарованию, потому что, какими бы яркими ни были эти истории, перевернув последнюю страницу, я оставался пустым и потерянным. Хуже того, книги разжигали во мне аппетит к запретному поступку.
Долгие годы в библиотеках и книжных магазинах я выбирал книги по единственному критерию: есть ли в сюжете убийца? Криминальных романов для широкой публики я избегал, ведь в них преступников рисуют грубыми мазками, и предпочитал тратить время на литературные шедевры.
Начитавшись книг, я начал писать. Подобно лекарству, освобождающему организм от продуктов жизнедеятельности, писательство стало противоядием от моих наклонностей. Свои первые страницы я написал еще подростком, но это были бледные подражания, которые я не сохранил. Хотя мой стиль не был лишен достоинств, я не мог найти ни одной темы, которую стоило бы изложить на бумаге. Вернее, страшась заглянуть в глубины своей души, я старательно избегал обращаться к единственной теме, которая меня действительно интересовала: к убийству.
Работа над первым романом, который я назвал «Исповедь», заняла пять лет. Дописал я его, уже работая преподавателем в университете. Книга получилась не без недостатков, но я очень ею гордился. Отправляя рукопись в издательство, я воображал, как получаю приглашение на съемочную площадку телешоу «Бульон культур» и скромно киваю в ответ на похвалы от Бернарда Пиво. К сожалению, вместо этого меня окатил холодный душ разочарования. В ответ я получил стандартные письма с отказами. Единственный отзыв от чистого сердца прислал редактор «Издательства де Креси»: этот мерзавец посоветовал мне «немедленно бросить писать, чтобы сохранить психику читателей относительно здоровой».
После этой неудачи я впал в депрессию. Надо сказать, что в то время я переживал сложный период: мой брак начал распадаться, а работа совершенно меня измучила. Мне нравилось выступать с кафедры и прививать студентам любовь к литературе – так возникала иллюзия того, что я не совсем бесполезен в этом мире. Однако уровень студентов, которые каждый год наводняли лекционные залы, приводил меня в отчаяние. Энтузиазм угас, лекции стали куда менее увлекательными, а склонность к художественным отступлениям привела к тому, что в один прекрасный день мне пришлось покинуть лекционный зал. Группа студентов пожаловалась декану, назвав мои лекции заумными и бредовыми.
Чтобы сгладить ситуацию, я организовал в университете одну из первых писательских мастерских. Моя все более ужасающая репутация не облегчила дело, но, поскольку я был готов преподавать этот курс бесплатно, мне предоставили помещение в полуподвале, неотапливаемое, больше похожее на чулан, чем на классную комнату. Какое право я имел претендовать на то, чтобы учить кого-то писательскому мастерству? Никакого, конечно, но три чудака, которые соизволили записаться на семинар, показали настолько посредственные способности, что жаловаться было бы наглостью.
