Каролина Диксон услышала шум отодвигаемого стула и звуки удаляющихся женских шагов, затем щелчок зажигалки. Морис Лёкель остался сидеть за столиком. Но он не разговаривал сам с собой вслух, а мысли магнитофон не записывал.
«Хорошенькое дело», — подумала Диксон, остановив запись. Ведь многое было непонятно.
Ирэна Бинц владела медальоном. Она получила его от Мориса Лёкеля. А где он его добыл? Майор Риффорд сказал, будто медальон по-прежнему лежит в сейфе Берлинского торгового банка. Диксон перемотала магнитофонную ленту обратно и еще раз прослушала одно место:
«— Почему я должен получить двадцать тысяч, а ты — остальное? Я добыл медальон, я… Ты знаешь, что я имею в виду!»
Что имел в виду Лёкель?
Неожиданно Каролина это поняла. Она вскочила с места и возбужденно зашагала по комнате. Агенты, сидевшие за импровизированными письменными столами, удивленно уставились на нее, боясь заговорить. Как полоски жалюзи, поворачиваясь вокруг оси, открывают путь лучам солнечного света, так и в ее мозгу исчезла таинственная преграда, открыв иной путь воспоминаниям о той ночи 18 мая. Со вздохом облегчения она улыбнулась, упала в кресло и закрыла глаза. Как в кино, увидела она перед собой триллер[8] со всеми присущими ему атрибутами: крадущаяся в ночи фигура, цепкие пальцы, сдавившие горло жертвы, шум борьбы, затем глухой звук падающего тела, протяжный стон, топот шагов убегающего человека. И она увидела медальон. Тот медальон? Она снова улыбнулась. Не тот, другой.
Солнце съежилось до небольшого красного шара и повисло теперь прямо над верхушками сосен. Оно выглядело как ореол над головой древнего Мафусаила. Это сравнение неожиданно пришло на ум комиссару уголовной полиции Борнеману, de jure[9] заместителю Иоганнеса Майзеля, de facto[10] полицейскому, все еще занятому поисками последней улики в деле о разбойном убийстве в Груневальде. Он сидел на бревне у кромки воды Шлахтензе и, глядя на верхушки сосен и красный солнечный диск, размышлял о библейском пророке.
Над берегом слышались голоса людей и собачий лай. Сейчас поисковая группа полиции прочесывала территорию, прилегающую к озеру. Борнеман запросил помощь, поскольку чувствовал, что в лесу площадью три тысячи гектаров ему придется искать бритвенное лезвие до скончания века.
Это бритвенное лезвие представляло собой corpus delicti,[11] в буквальном переводе с латинского — «тело преступления». «Прекрасного преступления, — подумал Эвальд Борнеман. — Это ж надо: перерезать глотку жертве, заставить ее истекать кровью и выбросить орудие преступления с отпечатками пальцев где-то между Груневальдом и Халензе. Прокурор требовал представить ему это вещественное доказательство. Недостаточно улик. Значит, иди, Борнеман, иди ищи!» И комиссар уголовной полиции Борнеман искал. С утра и до вечера, один и с командой, повинуясь законам логики или полагаясь на волю случая. Он не думал о пище и отдыхе, не замечал ветра и дождя, а по ночам ему грезилось проклятое бритвенное лезвие и бесконечный лес. Он находил все, что угодно: старые башмаки, ржавую велосипедную раму, помятые консервные банки, — но только не бритвенное лезвие. Он начал яриться. Вначале на преступника, затем на прокурора и, наконец, на бескрайний лес.
Эвальд Борнеман медленно вышагивал вверх по крутому склону. Поисковая группа находилась в нескольких сотнях метров от него. «Они галдят, словно дети на школьной прогулке, — подумал Борнеман. — Что и говорить, для них это настоящая экскурсия на природу. Ни черта они не найдут!»
Комиссар ошибся — кое-что они нашли. Минут через десять он заметил двух полицейских, бегущих ему навстречу. Они мотали головами и яростно размахивали руками, словно вспугнутые дикие утки.
— Господин комиссар! Скорее сюда!
— И чего разорались? — недовольно пробурчал Борнеман. Однако он ускорил шаги: чем черт не шутит, может, дело было действительно неотложным.
Полицейские, находившиеся вдалеке от него, были чем-то возбуждены. Они что-то кричали, но что, Эвальд Борнеман разобрать не мог. Он согнул руки в локтях и пустился бежать с предельной для своего возраста и комплекции скоростью. Правда, со стороны это больше походило на бег трусцой. Он пыхтел и отдувался, как древний локомотив. «Если они нашли не бритвенное лезвие, а что-то другое, — думал он на ходу, — будь это даже сокровище нибелунгов, то получат от меня на орехи».
Комиссар Борнеман никому не выдал на орехи, хотя подбежавшие к нему полицейские и не смогли показать ему бритвенное лезвие. Они подвели его к кусту шиповника и отбросили в сторону обрывки кровельного картона. На земле лежал труп.
В своей жизни Эвальд Борнеман повидал немало покойников. Как солдат на полях сражений в Италии и России и как криминалист. Застреленные, разорванные на куски, замерзшие, задушенные, заколотые, отравленные. Трупы людей, выброшенных из окон домов и обгоревших в огне, садистски разрубленных на куски и ставших жертвами сексуальных маньяков.
