Наступили студенческие каникулы. Подружка Фолькера, Аннет Блумэ, студентка медицинского факультета Сорбонны, поехала отдыхать к своим родителям в южную Францию. Фолькер Лупинус отправился с группой студентов в путешествие по Соединенным Штатам. Там его застало известие о смерти Эрики Гроллер. Он тотчас вернулся на родину, сделав в Париже короткую промежуточную остановку, чтобы забрать у Лекюра свой медальон. Ростовщик, сославшись на то, что временно отдал украшение напрокат, попросил Фолькера подождать. Но он обещал незамедлительно прислать медальон и взял у Фолькера под расписку залоговую сумму. Однако молодой Лупинус, не очень-то полагаясь на заверения торговца, написал своей подружке в Экс-ан-Прованс письмо, в котором сообщил о смерти Эрики Гроллер, пригласил девушку в Гамбург и попросил ее по приезде в Париж разыскать ростовщика и получить у него по доверенности свой медальон.
В Гамбурге от своего отца Фолькер узнал, что второй медальон, медальон Эрики Гроллер, поменял тем временем владельца. Произошло ли это согласно устной или письменной договоренности, гинеколог определенно не сказал. Во всяком случае, второй медальон принадлежал теперь уже некоему доктору Кайльбэру.
Фолькер рассказал о двух обстоятельствах, которые встревожили его во время разговора с отцом. Первое: доктор Лупинус был якобы убежден, что оба медальона фальшивые. Фолькер же придерживался другого мнения. В доказательство своей правоты он упомянул о реакции американки во время ее визита к нему в Париж и советы Эрики Гроллер относительно сохранности украшений, которые она давала ему в письмах; свой медальон Эрика положила в банковский сейф. Кроме того, о подлинности медальона покойной Гроллер говорит тот факт, что адвокат Кайльбэр купил его и несомненно сделал это после обстоятельной экспертизы. По всему этому следовало, что берлинский медальон был настоящим, по крайней мере он имел определенную ценность. Второе обстоятельство, насторожившее Фолькера, касалось американки, миссис Диксон. Никто из его близких ее не знал. Однако и отец, и фрейлейн Бинц проявили исключительный интерес к приятельнице покойной и подробно, с нескрываемым волнением выспрашивали у него об американке.
— Естественно, это меня очень удивило, — продолжал Фолькер. — Наша семья владела этими двумя медальонами, но вдруг сейчас, после смерти Эрики, мы лишились обоих. Однако я заподозрил неладное несколько позднее, когда Аннет прибыла наконец сюда и рассказала мне об ужасном происшествии, случившемся с нею у старика Лекюра. Я хочу сообщить вам о нем, господин главный комиссар.
Взору Майзеля открылся ночной Париж, но не тот, парадный и блестящий, залитый яркими огнями фонарей и реклам, а другой — грязный, мрачный и опасный. Он ярко представил себе картину: сгорбленный беззубый ростовщик в старой засаленной одежде, заваленная рухлядью контора, горящие в темноте зеленые глаза кошки и бледная от страха девушка, застывшая у порога. Вот она наклоняется вперед, рассматривает коробочку в руках старика и бессильно оседает на пол.
— На другое утро, когда на улице было еще темно, — рассказывал Фолькер, — она очнулась. Увидела, что сидит на скамейке напротив Северного вокзала. У нее ничего не было украдено; сумочка, паспорт, деньги, билет — все было на месте. Голова кружилась, руки и ноги плохо слушались. Постепенно она вспомнила, что с ней произошло. И тут ее охватил жуткий страх. Ей не хватило мужества обратиться в полицию. Она бросилась на вокзал: к счастью, экспресс на Гамбург отправлялся через пятнадцать минут. По прибытии сюда она сразу приехала ко мне. Ее багаж пришел раньше, другим поездом. Мы забрали его, и в нем тоже ничего не пропало.
На несколько секунд Фолькер Лупинус умолк, бросил на свою спутницу беспокойный взгляд, потом, запинаясь, тихим голосом произнес:
— Мы просчитали все варианты… Отец сразу обследовал ее… Слава Богу, ничего… Вы понимаете, что я имею в виду… — Он подался вперед и возбужденно выпалил: — По-видимому, нападение связано с медальоном, а медальон — со смертью Эрики. Разве не так?
Две пары вопросительных глаз уставились на Майзеля. Он не знал, насколько француженка поняла рассуждения Фолькера. Возможно, она просто подражала мимике своего приятеля. Возможно, так смотрела на Майзеля уже давно. Главный комиссар этого не заметил, он невнимательно следил за молодыми людьми, так как чувствовал себя сегодня не в форме.
Майзель заставил себя сосредоточиться. Это давалось ему с трудом, из-за усталости и отсутствия главного — папки с протокольными записями. Майзель, в отличие от Борнемана, плохо воспринимал информацию на слух.
Его мозг работал. Но порождал какие-то обрывочные мысли, которые никак не могли выстроиться в единую логическую цепочку. Он искал ту основу, которая позволила бы ему связать между собой все услышанное.
