– Когда тронут, поздно будет, – сказал Одинцов. – Давай каждый будет заниматься своим делом. Вы с Евой храм строите, а я кирпичи таскаю.
– Меня никто не спрашивал, хочу я строить храм или не хочу, – буркнул в темноте Мунин.
– Меня тоже. Расслабься, Конрад Карлович. Сиди спокойно, – посоветовал Одинцов и снова лягнул дверь.
Когда охранник переговорил с Лайтингером, Одинцова вывели в туалет. Дверь распахнулась, и он ослеп от яркого света, хотя успел зажмуриться. Одинцов почувствовал, как «дворняга» перерезал хомут на руке, слегка зацепив запястье лезвием ножа.
– Эй-эй, осторожнее! – сказал Одинцов и смахнул с глаз набежавшие слёзы.
Служебный туалет оказался в другом конце подвала. Охранники не стали связывать Одинцову руки, но по дороге держали за локти, упирались в спину стволами пистолетов и велели оставить дверь туалета открытой. Одинцов не смутился, а «дворняг» предупредил:
– С женщинами так не дурите. Вам же хуже будет.
Свет всё ещё резал глаза, привыкшие к темноте. Одинцов поплескал в лицо холодной водой над крохотным умывальником, поглядел в зеркало на покрасневшие веки – и отправился обратно в бокс под конвоем той же пары охранников. Ещё двое как раз передавали воду и одеяла в бокс Евы с Кларой; теперь Одинцов знал, где они сидят. Его порадовала эта мысль – и была ещё одна, неясная, которая шевельнулась в голове во время умывания…
…а сложилась окончательно, когда Мунин повторил путь Одинцова. После туалета охранники вернули его в бокс, опять пристегнули к трубе и с железным лязгом закрыли дверь. Как только яркий свет из коридора снова сменился непроглядной тьмой, Одинцов заявил Мунину:
– Кажется, я понял, что такое Урим и Туммим. Не пойму только, почему мы раньше не догадались… Действительно ведь проще не бывает!
Одинцова отвели наверх в первом часу ночи – он подсмотрел время на часах конвоира. Двое татуированных темнокожих «дворняг» остались в подвале стеречь пленников; ещё двое белых снова подхватили Одинцова под локти, упёрлись в спину стволами пистолетов и заставили подняться по лестнице в прихожую.
Центральный зал дома тонул в полумраке. Люстра была выключена; лишь полдюжины толстых свечей в серебряном канделябре освещали небольшой круглый стол, разделявший Лайтингера и Броуди. Они сидели в резных креслах, вытянув ноги к камину, – там на подушке из раскалённых углей потрескивала пара здоровенных поленьев. По залу плыл тёплый хвойный дух.
Ещё одно кресло сбоку от камина было развёрнуто к столу: оно предназначалось для пленника. Конвоиры усадили Одинцова, и Лайтингер велел не пристёгивать ему руки к подлокотникам.
– Мистер Одинцов будет сидеть смирно. Я прав?.. – Он пригубил стакан с виски. – Потому что если мистер Одинцов не будет сидеть смирно, мои люди убьют его друзей.
– Мистер Одинцов будет сидеть смирно, – подтвердил Одинцов. – Хотя бы из любопытства. Ты уже пытался нас убить. Значит, с тех пор что-то изменилось. Что?
Услыхав о попытке убийства, Броуди с удивлением взглянул на Лайтингера, и тот нехотя проворчал:
– В Кёльне мы обменялись демонстрацией взаимных симпатий.
– Должен признать, ваши формулировки тоже не лишены изящества, – заметил Броуди.
– Мистер Лайтингер взорвал мою машину, – сказал Одинцов. – К его большому сожалению, тогда погибла только мадам де Габриак. Получается, в Кёльне с нами было не о чем говорить, а сейчас благодаря вам появилась тема для разговора. Только я не знаю, какая именно.
– Философский камень, – коротко пояснил Броуди, взяв со стола стакан с виски.
Одинцов пожал плечами.
– Камней два. Оба сейчас у него.
Броуди не успел сделать глоток и опять удивлённо взглянул на Лайтингера:
– Вот как?!
– Это другие камни. Они не имеют отношения к делу, – поморщился Лайтингер, недовольный направлением, которое принимал разговор.
– Это те самые камни, – возразил Одинцов. – Так считал твой дед. Загляни в его документы. Я их не видел, но думаю, что там всё написано.
Лайтингер угрюмо смотрел на Одинцова. Он был уверен, что пленник хитрит, но не понимал, зачем понадобился глупый обман, который можно раскрыть в два счёта.
– Это не Философский камень, – медленно, с нажимом произнёс Лайтингер. – Ты напрасно тратишь наше время.
Одинцов так же уверенно повторил, не отводя взгляд:
– Урим и Туммим – то же самое, что Философский камень. Жаль, что у вас нет времени, чтобы послушать.
– Отчего же, мы слушаем, – сказал Броуди, потрясённый вестью про Урим и Туммим. Он поможет Ротшильдам заполучить священные камни, ведь они уже у Лайтингера, и Лайтингер уже здесь! А если Философский камень и вправду то же самое, что эти две реликвии, операция по захвату Одинцова с компанией – просто гениальное предвидение. Броуди почувствовал восторг: всё складывалось даже лучше, чем можно было представить. События опережали самую смелую фантазию.
Лайтингер куда охотнее выслушал бы Одинцова с глазу на глаз, но пришлось и ему согласиться.
– Только я очень не люблю, когда меня пытаются обмануть, – добавил он. – Мои люди будут рядом.
