Во рту у меня выделилась слюна. Я хотела увидеть всплеск его насилия. Голос сказал мне, что Марк сейчас меня изобьет. Я сказала Голосу, что так мне и надо, пусть кровь брызнет из рассеченного лица, пусть на нем останутся шрамы. Пусть люди увидят эти стигматы на женщине, которую сначала объявили святой, а затем убийцей. Однажды Марк меня уже ударил. Пусть не сдерживается. Я страстно желала наказания, но мой долгожданный истязатель сломался и бессильно упал в кресло. Вся его агрессия куда-то улетучилась.
Тишина в море битого стекла. Я нагнулась и принялась подбирать осколки один за другим.
– Я не знаю, что случилось, – стоя на коленях, произнесла я. – Если бы я знала, то все бы давно рассказала. Поверьте мне, пожалуйста. Я сотни раз пережила каждую секунду того дня и ночи, старалась понять, в какой миг я могла бы что-то изменить, и Люсьен… Люсьен…
– Остался бы с нами, – закончила за меня Энджи с неизменным сарказмом. – Знаешь что, мама, ты с самого начала была против этого ребенка. Ты тоже, Марк. Вы хотели, чтобы я тихо съездила в клинику и избавилась от плода, как делают очень многие беременные школьницы. Теперь вы своего добились. Или я не права?
Неправда. Я сумела полюбить Люсьена еще до его рождения.
– А затем ты решила, что из тебя получится мать лучше меня. Не волнуйся так, Марк мне все рассказал о том, как ты выжила его из дома, как ему приходилось приглядывать за Люсьеном, кормить и купать его, пока ты молилась за весь гребаный мир. Ты стала любимой святой матерью для них, но не для Люсьена.
Марк встретился со мной взглядом. Конечно, они разговаривали в машине.
– Марк все мне рассказал о том, как он позвонил, а Люсьен, мой сын, рыдал по телефону, потому что он остался один в доме.
Энджи разрыдалась. Это было невыносимо. Мне с трудом удавалось понять, о чем же она говорит.
– Ты заверяла меня, что будешь о нем заботиться. Ты мне обещала. Ты говорила, что в Велле с ним ничего не случится. Я точно помню, что ты мне говорила. Ты должна была сказать мне, что не справляешься, когда я тебе звонила.
– Не следовало разрешать тебе уезжать, не оставив нам контактного телефона… – начал Марк.
Но Энджи его перебила. Гнев придал последовательности ее словам:
– Почему ты вообще возомнила, что сможешь стать лучшей матерью ему, чем была мне?
– Энджи!
Марк подошел и занял место рядом с ней. Его рука легла на плечо Энджи.
– Не сейчас. Не надо об этом сейчас. Давай лучше поговорим о похоронах, а затем разойдемся. Ты же ради этого сюда приехала…
Я стояла с пригоршней битого стекла в руках перед ними, обнимающимися. Я не могла смолчать. Надо, чтобы они услышали правду.
– Энджи, ты сама знаешь, что я любила Люсьена. Когда тебе… нездоровилось…
– Когда я была обдолбанной, под кайфом… Ну, скажи это, мама!
– Когда ты принимала наркотики, я пыталась…
– Заменить ему мать.
Горечь постепенно утомилась и теперь свернулась клубком перед камином. Вот так мы и сидели втроем: я – на полу, опершись спиной о стену, Марк и Энджи – на диване, и обсуждали предстоящие похороны шепотом, словно боялись разбудить дремлющую горечь. Марк предложил похоронить Люсьена на кладбище при церкви в Литтл-Леннисфорде.
– Это англиканская церковь, – сказал он. – Там будет безопаснее всего. В конечном счете, это единственное, во что никто из нас не верит.
Вести из внешнего мира доходили до меня главным образом через посредничество Марка и стоящего у дверей полицейского. Полиция разогнала лагерь последователей Розы, прежде занимавших всю землю на обочинах главного шоссе. До этого непрошеные гости привязывали свои раскладные палатки к кустам живой изгороди, ломали ветки боярышника с едва набухшими почками, давили колесами своих автофургонов первые подснежники. Я видела этих людей мельком, когда меня везли в полицейский участок. Узнав меня, толпа начала скандировать: «Узри Розу Иерихона!»
Позже в тот же день, когда меня везли обратно, въезд на территорию Велла больше напоминал вызванную передозировкой галлюцинацию. Множество людей приехало поглазеть, но не остаться. Одни принесли розы, купленные на придорожной заправке, чтобы возложить к святилищу, другие дрались с полицейскими за право постучать по капоту машины и выкрикнуть оскорбления в адрес детоубийцы. Некоторые, как я полагаю, пришли только затем, чтобы смочить ноги в неспокойных водах людской драмы, ибо жили скучной серой жизнью. Вот только для меня, сидящей на заднем сиденье полицейского автомобиля, это казалось сродни виртуальной реальности, где у меня не было аватара.
