Я подумала о том, что с сегодняшней ночи и до конца жизни мне доведется спать самой. Лекарство, которое мне дали, лишало меня как памяти, так и способности ожидать и мучиться грядущим. Свет фар автомобиля и стук открывающихся и закрывающихся дверей пробудили меня. Я встретила предстоящий день со смешанным чувством облегчения и отвращения. Я слышала, как внизу кто-то наполнял водой металлический чайник. Я раздвинула жалюзи. Это стало моим первым шагом в признании того, что началось одно из самых мерзких утр в моей жизни. Марк сидел на перелазе, через который можно было попасть на Первое поле. Если бы все происходило по плану, то сейчас настало бы время овцам давать приплод, но худые овцы паслись у живой изгороди и, казалось, сами понимали всю бесплодность своего существования. Дождя не было, но с неба начали падать снежинки. Рождения, свадьбы и смерти в моей жизни всегда ассоциировались со снегопадом. Я, казалось, могу сосчитать все снежинки, упавшие на черный рукав куртки Марка. На поднятом воротнике и темных волосах мужа они задерживались не дольше секунды. Вот только не успела я задуматься о смысле происходящего, как снегопад внезапно прекратился, а Марк вернулся в дом.
Сидя на верхней ступеньке лестницы, я подслушала, о чем говорят муж и дочь.
– У тебя снег в волосах.
– Мама встала?
Ложка, звякнув, опустилась в чашку.
– Я не смогу снова туда подниматься.
Два часа, даже дольше, накануне похорон Энджи провыла в его спальне. Марк закрылся в своем кабинете, а я сидела на крыльце и смотрела сухими глазами во тьму, ужасаясь жуткому одиночеству. Наконец Марку удалось убедить ее уехать с ним. В Ирландии такое состояние называют «голошением». Точное название, подразумевающее бесконечный крик, вызванный острой, словно лезвие ножа, душевной болью.
– Не беспокойся. Я схожу через минутку. Сейчас нет нужды ее будить. День предстоит долгий.
Зашипел чайник, поставленный на «Рейберн».
– Свинарник какой-то, а не кухня.
Из крана полилась вода. Послышалось звяканье кастрюль, когда их ставили в шкафчик для посуды. Я представила себе, как Энджи отмывает все на кухне. Она, как и я, чистюля.
– Она во всем такая.
Кран не закрыли. Заработал насос, качая воду из глубин Велла. Не желая переодеваться, я натянула на себя старый халат мужа, затем спустилась и встала в дверном проеме кухни. Энджи меня игнорировала.
– Думаешь, если пройдет достаточно много времени, этому наступит конец? – спросила она.
– Твоя мать однажды спрашивала меня об этом.
Марк мягко отвел ее руки от кранов и закрутил их. Затем он обнял ее. Энджи всхлипывала. Только когда они разжали свои объятия, я почувствовала, что могу войти.
Кто-то позаботился о настоящем похоронном автомобиле.
– Думаю, Люсьену бы понравилось, – почувствовав неприязнь Энджи по отношению к катафалку, сказал Марк. – Он говаривал, что для любой работы нужна подходящая машина.
– Помню, как он рассердился, когда мойщик окон приехал в фургончике, который внешне почти не отличался от почтового, – сказала я.
– Когда это было? – спросила Энджи.
– Не помню, родная. Мы еще жили тогда в Лондоне, должно быть, в тот период, когда мы его воспитывали.
Слова эти, не иначе, дьявол подсунул мне на вилах.
– Я не смогу, Марк, – расплакалась дочь.
Я не слышала, о чем она потом говорила, о чем они вместе говорили с полицейскими, пока не увидела, как Марк помогает Энджи усесться на заднее сиденье одной из машин кортежа без опознавательных знаков и кричит, что это ненадолго, до церкви. Потом муж сел в машину вслед за Энджи и захлопнул за собой дверцу. Я залезла в похоронный автомобиль и уселась посередине длинного черного заднего сиденья, на котором вполне могло поместиться трое, а если потесниться, даже четверо человек. Впереди полицейский на мотоцикле немного забуксовал в грязи на том месте, где ведущая от дома дорожка соединялась с шоссе, и машины поехали чуть медленнее. Я увидела их – не только сестру Амалию и моих сестер, но всех сестер из лагеря за дорогой. Одетые во все белое женщины выстроились по обе стороны от дороги. Марк, высунувшись из окна автомобиля, что-то им закричал, вот только внутри моего гроба ничего расслышать не удалось.
Кортеж медленно полз мимо сестер. Они стояли с заплаканными лицами. В высоко поднятой руке каждая держала Розу Иерихона. Рот каждой беззвучно шевелился – они молились. Дороти выглядела так, как должна выглядеть пожилая женщина в час скорби. Руки Джеки дрожали, и с ее розы вниз опадали веточки и какой-то сор. Обе стояли рука об руку с Евой, которая старалась храбро смотреть в лицо надвигающемуся будущему. Вдруг сестра Амалия выступила вперед, загородив нам дорогу. Она развела в стороны руки. Машины остановились.
– Узрите избранную Розы Иерихона! – закричала она.
Водитель нажал на клаксон. Несколько полицейских, подбежав к Амалии, утащили ее с дороги. Их руки запутались в ее длинных волосах. Длинное белое одеяние задралось, и стали видны ее босые ноги, извивающиеся на гравии.
Некоторые сестры побежали к ней на помощь. Они кричали, царапали полицейских, тянули сестру Амалию за руки…
