– Это не ради предписаний цензуры и всей прочей глупости. Просто, если об этом узнают, я всегда могу сказать, что действовал в соответствии с предписаниями. Если меня поймают, то отошлют отсюда, следовательно, от меня вам больше никакой пользы здесь не будет.
Я прикасалась большим и указательным пальцами к краешку конверта, но никак не решалась его вскрыть.
– Это того не стоит, – сказала я. – Сколько бы мне еще ни осталось, думаю, недолго я проживу здесь узницей, вы вскоре закончите службу, и вся жизнь у вас впереди. Если вы останетесь после службы в армии без положительных рекомендаций, как говорится, ваша песенка спета. Я правильно выражаюсь?
Мальчишка пододвинул стул к кухонному столу и уселся. На его лице отражалось внутреннее замешательство. Во второй раз за последние пять минут он нарушил установленные в армии правила.
Затем он попытался встать, но я его остановила:
– Нет. Посидите здесь.
Я присела напротив.
– Где Третий?
Мальчишка улыбнулся:
– Я никак не могу привыкнуть, что вы его так называете. У него есть имя.
– У вас тоже есть, но при этом я предпочитаю называть вас Мальчишка. Это любя.
Мальчишка предпочел ответить на прежде заданный мной вопрос, рассеянно катая яблоко по тарелке:
– Он с Адрианом ремонтирует электроограду в конце поля, у ручья. Они там надолго.
Слюна увлажнила мне рот. Я поймала себя на том, что почесываю затылок. Старая привычка, вызванная излишней нервозностью. А я-то думала, что обо всем позабыла… Признаки жизни… Сидящий напротив меня Мальчишка надкусил яблоко. Я слышала в тишине лишь хруст от вонзающихся в плод зубов. Я подумала, что это мое яблоко. Я отчетливо слышала, как он жует и глотает. Он сказал, что пошлет вместо меня письмо… Пусть шлет. Я обогнула стол, таща стул за собой. Я села рядом. Письмо зажато в руке. Я вытащила его из конверта, развернула и положила перед ним на стол.
– Если вы не хотите, чтобы я… – начал он, но я, мотнув головой, заставила его замолчать.
Читать в сумерках было непросто. Лучи висящего низко над горизонтом солнца в конце своего дневного пути проникали в кухонное окно сквозь листву дуба, минуя угол дома. Нам пришлось пересесть, чтобы воспользоваться этими последними лучами дня. Наши глаза следовали за неровными очертаниями букв, которые складывались в прыгающие на бумаге слова, вот только мы читали, как слепцы. Прикосновение – единственное чувство, оставшееся в комнате. Я знала, что мою ногу отделяет от его ноги пара сантиметров. Я ощущала, как поднимается и опускается не только его грудь, но и моя. Плечи его едва заметно поднимались и опускались под рубашкой цвета хаки. Грудная клетка вздымалась и опадала. Его дыхание было незаметным, но ощутимым. Чувствуя себя снова девушкой, я незаметно придвигалась к нему, пока наши ноги не соприкоснулись. Мальчишка не отстранился. За это время мы вполне могли бы прочитать первую страницу и перевернуть листок бумаги, но мы все сидели, словно завороженные, не в состоянии пошевелиться. Мысль, что этот мальчик красив, нашла путь в мой охваченный тихим восторгом разум. Мальчик красив, и он ко мне прикасается…
В его кармане ожила рация. Наши ноги рассоединились. Он излишне громко отчитался перед Анонимом, а затем сказал мне, что двое других возвращаются. Мальчишка резко поднялся со стула. Я без видимой причины подошла к рукомойнику и повернула вентиль крана. Оттуда заструилась холодная вода. Глядя в рукомойник, я решила, что не должна смотреть на него, не должна думать о том, что случилось.
Мальчишка ушел, прихватив с собой письмо.
Пустоту заполнял Марк. Прелюбодеяние приходит одетым в разные одежды, но, когда я обнажаюсь, рядом со мной всегда Марк, Марк – повсюду в ночи. Он сидит за столом, сортируя счета. Он подается вперед, болея у телевизора, когда транслируется матч сборной Англии против сборной Уэльса. За три минуты до окончания матча счет 24 против 23… Когда я поднимаюсь наверх, готовясь ложиться спать, то встречаю мужа выходящим из спальни. Пижамные штаны держались ниже талии. Голая грудь. Марк вытирает влажные волосы старым, ветхим полотенцем. Загорелый, как всякий фермер. Но, когда я прикрываю глаза, я слышу не того Марка, каким он должен был стать, а того Марка, каким он стал, тех Рут и Марка, какими мы стали. Возня мышей за плинтусами аккомпанировала нашим беспрерывным ожесточенным спорам. Крики сов за окном были не пронзительнее, чем глубина душевных ран, которые мы друг другу наносили.
Один пример.
Марк налил себе очередной стакан. Я решила оставаться со свежей головой. Было видно, что он вот-вот начнет вновь выяснять отношения. Я разбила яйца в миску, готовя омлет. Люсьен попросил остаться на ночь с нами. Теперь он наверху плачет.
– Я думал, он успокоится.
– В последнее время он сам не свой.
– Мне он тоже счастливым ребенком не кажется.
– Он здесь не один такой… несчастный.
– Кого ты имеешь в виду?
– А ты как думаешь, кого я имею в виду?
– Мы не можем так дальше жить.
– Как так? Шучу.
– Не смешно. Блин! Совсем не смешно…
Марк продолжил пить, а Люсьен вновь зашелся ревом.
Очередной завтрак. Очередная ссора.
