Внезапно общность конечностей единого тела разрушила рука, взметнувшаяся в воздухе. Сжатый кулак Джеки с силой ударил меня по подбородку. Я отшатнулась. Крик боли разрезал вечер. Джеки вцепилась в хлопчатобумажную ткань своей серой сорочки-рясы и рвала ее до тех пор, пока одеяние не спало с ее плеч на утоптанную землю. Я наблюдала за происходящим так, словно смотрела фильм. Почти полностью голая женщина откинула голову назад под невообразимым углом. Глаза ее едва не вылезли из орбит. Руки раскрылись в таком широком объятии, что казалось, кости вот-вот вылетят из ключиц, которые, в свою очередь, уже никак не могут быть соединены с шейными позвонками. Все ее конечности зажили своей жизнью, отдельно от остального тела. Сестры замерли на месте, превратившись в статуи, служащие фоном безумной пляске Джеки. Внезапно она рухнула вниз. Долю секунды казалось, что ее выпирающие ребра и позвоночник должны треснуть, ударившись о твердую землю. Джеки корчилась на земле. Ее крики сменились рыданиями. Где-то глубоко в горле зародился булькающий звук, похожий и в то же самое время ужасно далекий от человеческой речи.
Глядя на извивающееся животное у моих ног, я стояла, парализованная страхом и бессилием. А потом Голос приказал мне ее успокоить. Дурнота прошла. Я, словно в трансе, ступила вперед, пала на колени подле ее тела и обхватила ладонями невнятно бормочущую голову Джеки. Я держала ее так до тех пор, пока ее тяжелые вздохи не превратились в музыку, которая через ладони полилась мне в душу. Я ощутила необыкновенную легкость. Я слышала песню и Голос. Сначала я не узнала этот Голос, потом в нем зазвучали знакомые нотки, и наконец он стал Голосом всех тех, кого я когда-либо слушала. Голос сказал мне, что это только начало.
Я долго сидела вот так. Голова Джеки покоилась у меня на коленях. Я гладила ее волосы. Сестры, опустошенные и преображенные Божьим вмешательством, лежали, словно утомленные дети, в высокой траве, на которую уже упала роса. Джеки почти ничего не помнила из того, что с ней случилось. На нее снизошли мир и спокойствие, подобно тому как море летом накатывает волны на прибрежные скалы. Никогда прежде она не испытывала такого умиротворения.
– Это умиротворение снизошло на нее через тебя, – позже сказала мне сестра Амалия. – Ты стала каналом, через который в нее вошел Дух Розы.
– Не я, а мы все, – запротестовала я.
Ева со мной согласилась.
– Нет людей избранных, – заявила она. – Все дело в силе нашего сестринства, в нашей общности.
Но Голос у меня в голове поддержал Амалию, которая возразила Еве:
– Нет, это сделала ты, Рут, лишь ты одна, и это только начало.
Я не хочу думать о Голосе, потому что я боюсь. Если я начну размышлять о нем, то, чего недоброго, приглашу Голос обратно, а мне этого не надо. Гостевая комната у меня для него не приготовлена.
Третий промаршировал на кухню. В руке он держал несколько писем. Я как раз выжимала в раковине свои постиранные трусы. Сержант встал в дверном проеме. Я быстро сунула их в мыльную воду, но Третий, заметив, ухмыльнулся:
– Сегодня ваш священник не придет.
Крепко сжав руки под водой, я твердо решила не расплакаться при нем. Не рискнула я при нем и заговорить, не стала спрашивать о письмах, которые он, перевернув задней стороной, положил на стол.
– Вы меня слышите? Я сказал, что сегодня священника не будет. Возможно, его не будет и на следующей неделе. Быть может, он вообще никогда больше к вам не придет. Кто знает? Если вы настаиваете, думаю, мы всегда сможем найти ему замену. Полагаю, один священник не хуже другого. В этой стране сейчас развелось множество религиозных безумцев.
Потом Третий сказал что-то насчет того, что он придет позже и расскажет, что мне теперь позволено делать, а затем вышел из дома. Письма остались лежать на столе. Я вытерла руки.
Третий вернулся:
– Извините, совсем забыл забрать.
Вытаскивая заглушку из раковины, я вспомнила, что забыла постучать пять раз. Если бы я постучала, Хью бы пришел. Мне хотелось обговорить со священником проблему Голоса.
Остаток дня я провела в саду за плетением гирлянды. Я сплетала вместе стебельки маргариток, лютиков, одуванчиков, смолевки, бутеня и дикой моркови. Я расщепляла их стебли кончиками ногтей. Капельки сока сочились мне на кожу. Гирлянда вышла слабоватой. Тонкие стебли лютика не желали крепко сплетаться со стеблями одуванчика. Белые, желтые и розовые цветочки не сочетались красиво друг с другом. Я не знала, что со всем этим делать. Я подняла мою гирлянду и отпустила. Она упала вниз, образовав нечто, напоминающее наручники.
