Мокрые женщины вывели меня, уставшую до крайности, из воды. Все мы едва не падали на вязком иле и скользкой земле. Сестра Амалия увидела, как я дрожу и тихо постанываю, сидя среди грибов, растущих у корней древнего дуба. Я обнимала руками согнутые в коленях ноги. Прошлогодняя листва и малюсенькие веточки прилипли к моему телу. Сестра Амалия начала петь. Другие ей вторили. Их учащенное дыхание нашло покой в песнопении во славу Розы Иерихона. Голоса звучали все громче, все глубже, постепенно переходя в экстаз.
Наконец мне помогли подняться на ноги. Теперь я представляла собой марионетку, у которой обвисли веревочки, при помощи которых ею управляют. Руки и ноги меня не слушались. Грудь обвисла. К дряблому животу прилипла пыльца белой ветреницы и фиалки.
– Ты избранная, – сказала сестра Амалия.
Сестры стряхнули лесной сор с моей кожи, одели, застегнули пуговицы, завязали волосы и отступили. Я подняла голову, почувствовав прилив сил.
– Я готова, – заявила я.
Назад через лес к деревянной калитке, а там через залитое солнцем поле пшеницы…
– Узри Розу Иерихона, – завели сестры, возведя руки к небу, с которого вот-вот должен был хлынуть дождь.
Марк нас услышать не мог: он работал с включенным радио. Бродяги не должны были вернуться раньше вечера. Я вообразила себе полицейского, дежурящего у ворот, отмечающего время ухода с работы. Он рад тому, что число зевак сегодня уменьшилось. Только два-три человека сидели сейчас в своих самораскладывающихся палатках, установленных на обочине. Они все еще ждали дня откровения. Я тогда не подозревала, что в этот момент внутри одной из палаток внезапно засветился экран мобильного телефона. Получено одно сообщение. Нажатие кнопки.
Первый раз припадок безудержного писания настиг меня неожиданно. Странное проявление неведомых мне сил. После него остались страницы, заполненные восторгом и истерией. Писала я цветными карандашами. Блокнот спрятала в коробке, где хранились рыболовные снасти. Я знала, что Марк больше никогда туда не заглянет. Я нашла блокнот там, где его оставила. Коробка стояла на сломанной сушилке в коридорчике, ведущем к задней двери. Я взяла в руки верхний лоток с блеснами для ловли. Я брала каждую из блесен большим и указательным пальцами, называя их так, словно служила заупокойную службу по реке: Золотистое заячье ушко, Кучер, Мохнатый шельмец и Синекрылая оливка. Под этим лотком лежали спиннинговые катушки, нож для того, чтобы на месте потрошить рыбу, лески, обычный нож и дубинка для глушения рыбы. Под всем этим – блокнот.
Что за странный, чужой мне язык? Что за претензия на поэзию, написанная почерком, который так не похож на мой?
Нескольких месяцев хватило на то, чтобы превратить озеро рождения в могилу и написать совсем другую историю.
Ровно восемь часов утра. Я проснулась уже давно и теперь наблюдала за тем, как шустрый рыжий лис с важным видом бежал вдоль живой изгороди. Теперь никто уже не охотится. Дробовики остались в прошлом. Даже стук открывающейся двери амбара не заставил животное пуститься наутек. Лис оглянулся и неспешно потрусил к лесному лабиринту вдали. В поле моего зрения попал Третий, за ним шел Мальчишка. Натянув свитер, я сбежала вниз по лестнице. Страх и надежда, как всегда, боролись, разрываясь между противоречивыми предположениями.
