Он достал свое излюбленное мачете и довольно ловко, но медленно срезал белую шкурку с рыжими концами. Сначала Кэтти на это никак не реагировала, но потом она стала недовольно мычать и ворочаться — видимо, действие обезболивающего подходило к концу. Флиппи это заметил, улыбнулся и начал уже грубо рвать оставшиеся белые клоки шерсти. Стон и сдавленное мычание усладили слух маньяка, и он блаженно вздохнул. Когда же грудь была оголена, медведь как-то отрешенно посмотрел на нее, в его ярко-желтых глазах не читалось какого-либо возбуждения при виде обнаженных грудных холмов. «И то хорошо, — подумала про себя пленница. — Значит, он все-таки не извращенец». А потом ей снова пришлось застонать и закричать от боли — Прапор срезал возвышенности груди, словно сыр, проливая на себя новую порцию крови.
На пол упали два круглых по форме куска мяса. Мучитель поднял их и стал с любопытством рассматривать извлеченные столь зверским образом молочные железы. Странно, но молоко оттуда не текло, сколько бы контуженый ни сжимал и ни мял их. Видимо, они еще недостаточно созрели. Отбросив железы в сторону и глубоко вздохнув, медведь присел на табуретку, отложил мачете в сторону и потянулся. Конечно, он хоть и был почти неуязвимым солдатом, с которым мог бы потягаться только Сплендид (но и этого летяги уже не было) или покойный Тигриный Генерал, но и он тоже уставал. Правда усталость ему нагоняли скорее не бои, а пытки… Все-таки это занятие не для слабонервных. Ветеран взглянул на девушку.
Та висела в оковах и путах. Глаза ее были закрыты, из них слезы уже не текли — видать, все пересохли, да и слезные железы уже выжаты как лимон. Лицо было мертвецки-бледное от потери огромного количества крови, но сама пленница была еще жива. Из груди доносились лишь редкие всхлипы и слабые стоны. Берсерк снова поглядел в лунные глаза жертвы. И снова внутри него все всколыхнулось от бессильной злобы. «Как же так? — думал он в гневе, ходя по подвалу, не в силах сидеть на месте. — Черт возьми, она потеряла три литра крови, не меньше! Он потеряла свой хвост вместе с десятью процентами кожного покрова! Я лишил ее когтей и, возможно, каких-то нервов! По ней прошелся довольный мощный заряд электрического тока! И она до сих пор не молит меня взглядом о пощаде или смерти?! Как?!».
Он решил действовать кардинально. А потому он подошел к Кэтти-Блэк сзади, разрубил мачете цепи, снял ремень (под ним обнаружились оголенные мимические мышцы лба) и повязку (а здесь нижние клыки как-то умудрились прокусить верхнюю губу до крови и даже насквозь, превращая ее в подобие «заячьей»), развязал щиколотки. Освобожденная жертва тяжело упала на пол, не в силах стоять. Но голый участок на груди заставил ее перевернуться на спину, а там уже — обратно. В конце концов, кошка просто села, опираясь на нижнюю часть левой ладони, которая меньше всего пострадала. Прапор не стал особо церемониться — схватил ее за волосы, развернул и притянул к себе, приставляя клинок к горлу своей подопечной.
— Есть ли у тебя хоть что-нибудь, что бы ты хотела сказать напоследок? Или ты будешь играть в партизана? Я не слышу!
— Флип-пи… — с трудом проговорила Кэтти, кладя свою обожженную руку на мозолистую щеку своего палача. — А т-теб-бе… Ког-гда-н-нибудь… П-пели?
— Что? — Берсерк был в замешательстве. — Что ты мне зубы заговариваешь?! Какой еще «пели»?!
Но девушка ничего не сказала. Как-то странно улыбнулась и снова взглянула прямо в ярко-желтые глаза. А монстр, что сидел внутри медведя, тут уж не выдержал. Он заорал и заметался, как тигр в клетке, крича в голове: «Убери этот взгляд! Убери его! Ненавижу! Прикончи ее наконец, прикончи!!! Этот взгляд… Он меня уничтожит!!!». Жалость — вот что видел Флиппи. Жалость к нему. Он буквально читал мысли жертвы. А они были добрыми, сочувственными… Через секунду он услышал дрожащий голос, который тем не менее чисто запел:
Come, little children, I’ll take thee away
Into a land of enchantment.
Come, little children, the time’s come to play
Here in my garden of shadows.
Сразу же перед его глазами всплыл образ его родной матери. Ее пурпурные вечно-заплаканные глаза, ее голос, ее печальный смех… А ведь она пела ему точно такую же песенку на ночь, когда он был еще совсем мальчишкой. Только вместо слова «children» она пела «Flippy», словно песня предназначалась лишь ему одному. Тогда он любил представлять себе эту самую страну, где нет войн, где все счастливы и веселы… «Неужели Кэтти тоже знает эту песню? — подумал он, и в голове его послышался уже другой голос, заглушавший яростный рев Берсерка. — Но откуда? Как она узнала?». А между тем кошка пела дальше, все слабея и слабея (плотоядные насекомые, расправившись с кишечником, пожирали остальной организм, но кошка этого будто не замечала):
Follow, sweet children, I’ll show thee the way
Through all the pain and the sorrows.
Weep not, poor children, for life is this way
Murdering beauty and passions.
