Чешуйчатая рука Доктора коснулась чьей-то головы, покрытой треуголкой. Под ней он нащупал единственный волос, завитый в подобие свиного хвоста. Почесав первую жертву за ухом и насладившись ее мелкой дрожью, он коснулся второй головы. На этот раз он ощутил, как пленник резко вздрогнул и замычал в кляп. Улыбнулся. А потом он перешел к третьей голове. На затылке чувствовался узел от наглазной повязки (черные повязки для глаз были накладными, не имели узлов). А вот это тело просто глубоко задышало, словно бросая вызов Доктору.
Тот лишь усмехнулся. Он был доволен. Хоть он и не приступил к исполнению своего плана, еще даже не была готова эта комната, но он уже чувствовал прилив сил, несмотря на сопротивление ошейника. Он питал ненависть, страх и физическую боль, которую испытывали пленники, пытаясь вновь ослабить свои путы.
— Сидите, сидите, — проговорил он, когда собрался уходить. — Вам еще предстоит испытать настоящую боль, настоящую панику… Вы будете чувствовать, как ваши мышцы скручивает атрофия, которая еще даже не тронула вас. Ваши органы чувств будут посылать вам ложные сигналы физической боли… Но не сейчас. Мне еще нужны трое.
С этими словами он вышел из темной комнаты, оставив пленников мычать в кляп, глубоко дышать и испытывать ужас от ожидания неизвестности. Он был неимоверно доволен. У него уже было трое — выдра, бобренок и летяга. Оставались еще трое, которые были ему необходимы — медведь и два енота-близнеца.
И хотя достать эту тройку было гораздо сложнее по причине таинственных сил, окруживших нужных жертв и отгораживающих от демона, а также из-за ошейника, давившего его шею, Доктор уже заранее предвкушал свою победу. Он знал, он чувствовал, что теперь-то ему точно ничто не помешает осуществить задуманное. Вся надежда теперь возлагалась на подчиненных «Доминэру» Гигглс, Сниффлса, Каддлса и Лампи.
— Как только они добудут еще троих пленных и эту шельму, — сказал он сам себе, глядя в разбитое зеркало. — То я наконец-то смогу начать давно забытую игру детства. Пришло время вспомнить старую добрую карусель…
====== Глава 34. Исчезновения ======
Кэтти-Блэк шла по мягкой, слегка щекочущей пятки траве. То тут, то там по обе стороны от кошки возникали деревья. Двух типов: вишневые и денежные. Очевидно, что эти стволы с разной по цвету листвой символизировали девушку и ее возлюбленного. И понятно, какие кого именно. Только вот… Непонятно, почему ее символ — именно вишня? Это розовое деревце, с красивым стройным стволом, так интересно изгибающимся по мере роста, приятно пахнущее и осыпающее прохожего своими розовыми лепестками… Оно как будто дарило свою ласку всем вокруг, делилось своей нежностью и любовью с окружающими.
Потом Кэтти поняла — она сама является таковой. Стройной, красивой, привлекательной… Пусть и черной, не розовой. Она дарила всем свою ласку, даже несмотря на свой странноватый характер, развитый в результате пребывания в субкультуре эмо и работы в отделе полиции патологоанатомом. Немного кислой, но с бархатным вкусом собственных поцелуев. Лепестки ее мурлыканья также услаждали, как и настоящие лепестки цветов. И от нее приятно пахло… Пахло любовью и нежностью.
Размышляя таким образом, кошка углублялась все дальше в лес, вдыхая запах вишни и денег. Стволы деревьев все больше приближались друг к другу, окружая свою гостью, но не напирая на нее. Они как будто хотели просто укрыть ее своим одеялом из листьев, уложить, устроить поудобнее и дать ей насладиться отдыхом. Шелестеть своими кронами ей в треугольные ушки, нашептывая ей какие-то непонятные то ли слова, то ли предложения… На своем древнем языке растительности.
Кэтти-Блэк надоело ходить по тропинке, хотя усталости она не чувствовала. Она села между двумя деревьями, как раз между вишней и денежным деревом. И сразу же почувствовала своей спиной чье-то тепло. Чью-то не очень широкую грудь. Чей-то носик на затылке. Чьи-то губы на ушке. А потом зеленые лапы нежно обняли ее за торс. Правая ладонь гладила по животу, словно беременной девушке на девятом месяце, а левая просто прижимала кошку к еноту. Кэтти догадалась, что позади нее сидел Шифти, только вот она не могла понять, ждал ли он ее в лесу, или тоже пришел на это самое место одновременно с ней. Она решила не вдаваться в подробности. Она замурлыкала и начала ластиться к любимому.
— Мой маленький котенок… — зашептал Ворюга, едва касаясь губами ее ушка. — Мой котеночек… Маленький… Так бы и гладил тебя всю свою жизнь… Моя маленькая девочка…
— Эй, — едва улыбнулась черношерстная. — Я не маленькая… Я твоя ровесница.
— А для меня ты всегда будешь маленькой… — с ноткой упрямства шептал енот в шляпе. — Ты так мило сворачиваешься, когда тебя обнимаешь… Мяукни, пожалуйста…
