— Фигня, — отрезало альтер-эго, откровенно зевая, словно ему все эти единичные случаи были неинтересны. — Все это лафа. Когда ты ходил к психиатру, я всего лишь развлекался. Думаешь, почему этот дылды стал думать, что он курица? Пока ты был в отключке и пил чай с пингвинами, я быстренько и незаметно сам загипнотизировал этого горе-ученого в области деятельности мозга. Я долго еще угорал с этого недоумка… — Берсерк ухмыльнулся, вспоминая то, как врач высиживал яйцо и кудахтал над ним. — Флейки я не стал убивать просто потому, что решил попробовать нечто новенькое. Я пробрался к ней в подсознание, я ее пугал… Я хотел посмотреть, насколько далеко зайдет ее страх. Оказалось, она вполне может и глаз проткнуть подручным средством… Хех, моя школа. Что же касается этой кошки…
— Чего смолк? — после минутного молчания спросил Флиппи. – Что, все-таки ослаб? Все-таки тебя это остановило?
— Нет. Не остановило, — невозмутимо продолжил Берсерк. — Тут были разные причины, почему я ее не добил. Во-первых, мне надоело ее пытать. Сколько бы я ее ни мучил, сколько бы я над ней ни издевался, она хоть и кричала истошно в тряпку, раздирая себе голосовые связки, но она не молила меня ни о пощаде, ни о смерти… Она оказалась даже крепче, чем я думал.
— Идиот… — рыкнул вояка. — Она просто не ждала от тебя ни того, ни другого, она знала, что просить тебя об этих вещах бесполезно, вот и стала терпеть по мере своих возможностей!
— Во-вторых, — все говорила темная сторона, словно не обращая внимания на слова своего собеседника. — Она сама себя и без меня добила. Ну и в-третьих, я хотел посмотреть, как долго она сможет петь, учитывая ее увечья и насекомых внутри тела. Лично я ожидал, что в один прекрасных момент из ее глаз и глотки начнут выползать личинки этих плотоядных малышек, — Берсерк на этих словах злобно ухмыльнулся.
Флиппи едва не вырвало от того, что ему наговорил его злобный двойник. В его голове возникла слишком живая картинка: Кэтти-Блэк лежит на его руках, вся в шрамах, в крови и гное, еле дышит, хрипит, но поет. Поет чисто и тихо. И тут из ее рта выползают склизкие личинки и белые опарыши, заглушая ее пение и унося с собой из истощенного организма кусочки плоти. Бедная кошка начинает задыхаться и истошно хрипеть. Кашляя кровью, она умоляюще смотрит на Флиппи, тянет к нему руку, которую насквозь уже прогрызли насекомые, и эти противные существа готовы вот-вот заползти ему на лицо, чтобы сожрать заживо… Медведь пытается убежать, но тщетно…
— Вот гад! — буквально через минуту воскликнул он, нависая над унитазом и глубоко дыша, чтобы не вывернуть остатки завтрака наружу. — Извращенец хренов… Тебя что, этот весь ужас не колышет?
— Ни фига, — равнодушно ответило альтер-эго, с ехидной ухмылкой наблюдая за столь бурной реакцией своего хозяина. — Мне вообще как-то пофиг… Особенно после того случая, как я отсиделся в гнилом теле Снейки, кишащем этими самыми опарышами… Я их, кстати, едва не наглотался. Так что уже как-то не особо беспокоит.
— Некрофил хренов… — только и процедил сквозь зубы Флиппи, отмываясь и споласкивая лицо.
Умывшись снова после неприятной фантазии, Флиппи вышел во двор, чтобы проветриться. Утренний разговор с Берсерком сильно подпортил медведю настроение, если не сказать, что совсем день испоганил. Поэтому Прапор решил немного прогуляться, как он это обычно делал, и подумать о чем-нибудь хорошем. Заперев дом на два замка и на всякий случай проверив надежность окон и дверей со всех сторон (мало ли, а вдруг Лифти и Шифти решат к нему нагрянуть, как в Рождество), военный глубоко выдохнул, сунул ключи во внутренний карман своей куртки и медленным шагом направился к парку.
Сегодня был на удивление погожий денек. Солнце уже поднялось высоко над горизонтом, добралось почти до зенита, воздух успел прогреться и наполниться знакомыми любимыми запахами цветов и деревьев. Птицы давно уже проснулись и слились в своем пении в лесной хор, перекликаясь друг с другом и сочетая собственные соло с общим унисоном. Цветы благоухали, около них тут и там вертелись пчелы и шмели, собирая с утра пораньше пыльцу, чтобы потом в своих ульях и гнездах сделать мед, которым Натти частенько любил полакомиться.
Глубоко вдохнув, Флиппи заложил руки за спину и неспешно направился по тропинке через парк. Сейчас у него не было какого-то одного направления, он бродил совершенно бесцельно. Он шел, куда глаза глядели. Медведь сворачивал то вправо, то влево, выбирая тропинки поуже и менее исхоженные. Ему сейчас хотелось побыть одному, наедине со своими мыслями и тяжелыми воспоминаниями о войне, чтобы потом обошлось без кровавых побоищ в городке. Прапор крайне не хотел, чтобы именно сегодня кто-то пострадал от его руки. Даже если его жертва проснется на следующий день совершенно здоровым, бодрым и готовым дальше жить для следующей гибели. Ему хотелось помедитировать там, где его никто не найдет.
