Это необычайный холод. Едва ли не абсолютный температурный нуль как по Цельсию, так и по Кельвину, и по Фаренгейту. Ты не в состоянии даже пошевелиться, поскольку холод не просто проморозил твою кожу и твои мышцы, не просто довел тебя до обморожения четвертой степени — смертельного для всего живого, — но и заморозил намертво все твои суставы и сухожилия, превратил тебя в кусочек льда, твердого, как алмаз, даже тверже. Фактически, ты мертв. Но в то же время…
Ты и сам уже не знаешь, жив ли ты или уже умер от переохлаждения и истощения. Сначала ты летишь куда-то вниз, в неизвестность. Ты пытаешься хоть как-то понять, куда и как тебя занесло. Ты хочешь вернуть тот миг, когда ты был на грани бездонной пропасти, чтобы исправить свое падение, свою неловкость, свою неосторожность. А потом ты теряешь ориентацию в пространстве, затем — счет времени. Ты теряешь слух, зрение, тебе кажется, что ты никогда не слышал и не видел ничего. Ты начинаешь сомневаться в том, что вообще существовал, считаешь, что все, что произошло с тобой до падения, в котором ты теперь тоже сомневаешься — всего лишь иллюзия, плод твоей фантазии, мир, где ты когда-то жил, был сотворен тобою, чтобы тебе не было скучно…
И ты навсегда исчезаешь.
Это не похоже на растворение в пустоте. Ты просто забываешь, как мыслить. Забываешь все на свете. Имена знакомых и друзей, их телефонные номера, их лица, их прикосновения, их смех, их голоса, поцелуй мамы в лоб, страстный поцелуй парня в губы, ожидание такого радостного и важного события, как свадьба, первый секс, рождение ребенка или его взросление и становление в этой жизни. Ты даже забываешь, кто ты такой. Забываешь, как дышать, как думать, как видеть, как слышать, как нюхать и как осязать — тебе это просто перестало быть необходимым. Ты просто стал никем. Частичкой этой бездны. Песчинкой, молекулой… Одной из миллиардов.
А ведь здесь даже нет понятия «смерть» вообще… Ты никогда не сможешь умереть. Ты будешь падать вечно. До тех пор, пока Вселенная не прекратит свое существование…
Шифти сидел в курительной комнате больницы и нервно прикуривал. Уже третий час он не мог уйти из этого заведения. Все ходил из угла в угол, выкуривая очередную сигарету. Пару раз он порывался сходить в ближайший бар и там напиться в стельку, чтобы хоть как-то расслабиться, но тревога за самое дорогое в его жизни сокровище его останавливала и словно приковывала к единственному разрешенному для никотинового отравления месту. Енот шумно вдыхал, вбирая в себя дым большими порциями, и выдыхал с не меньшим шумом, образуя новые сизые облака. Вскоре от такого воздух в комнате посинел и стал практически непригодным к нормальному дыханию.
Все началось с того злополучного вечера. Как только он получил звонок от Лифти, что Кэтти-Блэк нашли у дома Лэмми в ужасном состоянии и отвезли в больницу, он пулей выбежал из парка, не разбирая дороги и расталкивая редких прохожих, добежал до больницы и сразу начал рваться в отдел реабилитации. Но его туда не пустила Гигглс, которая в мгновение ока стала твердой, как скала, наотрез отказываясь пропускать внутрь «гадкого, противного, облезлого, проворовавшегося и прогнившего насквозь и в душе негодяя». Пришлось вору в шляпе с неохотой вдаваться в подробности его теплых отношений с кошкой, после чего бурундучиха с большим недоверием все же впустила.
Кэтти лежала на койке и тихо стонала. Руки и ноги ее двигались самопроизвольно, словно отдельно от своей хозяйки. Складывалось такое ощущение, что девушка от кого-то убегала, причем этот кто-то ее постоянно нагонял, хватал и делал с ней что-то ужасное, отчего та вздрагивала, принимала жалостливое выражение лица и как будто умоляла оставить ее в покое. Из ее глаз текли слезы, которые тут же высыхали или терялись в шерстке бакенбард, из груди доносился хрип и какой-то странный, нехарактерный шум, словно что-то поместили внутрь ее легких. Кожа буквально горела, температура ее тела, согласно показателям приборов, была в разы выше нормы. Такое ощущение, что кто-то или что-то варило несчастную пациентку изнутри, превращая все ее внутренности в вареные куски мяса.
— Она должна была умереть от такой температуры еще полтора часа назад, сразу после того, как что-то ее отравило, — констатировал Сниффлс, подойдя к Ворюге сзади и поправив очки. — Но… Это немыслимо — что-то еще держит ее на плаву жизни, но только еле-еле. Я не думаю, что ее сердце способно еще вынести такие страдания. В конце концов, сердце просто сварится, равно как и мозг, и тогда она умрет. И я не уверен, что в этот раз она вернется к жизни… Впрочем, я в последнее время вообще перестал быть уверенным в том, что кошка вообще когда-нибудь сможет жить нормально.
