— Спасибо за поддержку, ботан! — язвительно проговорил енот в шляпе. — Прям камень с души упал! — после чего сорвался на крик, схватил муравьеда за плечи и стал отчаянно трясти. — Идиот, придурок, ты чем языком молоть, сделал бы хоть что-нибудь, чтобы она не мучилась!!! Введи ей какую-нибудь химическую бурду, что могла бы ее хоть ненадолго вернуть в сознание, дать ей шанс с кем-нибудь поговорить, хотя бы со мной! Хотя ты только и можешь, что говорить всякую заумь! Неудивительно, что после твоей «терапии» все пациенты дохнут ко всем чертям! Лучше бы тебя самого отравили, и ты бы сварился… Кому нужен такой горе-врач?!
— Кхе-кхем! — Ботаник оттолкнул от себя взбесившегося вора, одернул халат и поправил очки. — При всем моем уважении, я делаю все, что в моих силах. Я дал Кэтти-Блэк все необходимые ей препараты: большую дозу жаропонижающего, успокоительное, средства для устранения ночных кошмаров, а также положил ее под три капельницы, чего я раньше не делал ни с кем в Хэппи-Долле! Это вообще небезопасно, такая доза лекарств тоже может стать фактором биологической смерти! Я едва удерживаю ее, но все же что-то иное вытягивает из нее жизнь и одновременно не дает ей умереть сразу. Буквально по клеточкам она затухает. У нее почти отмерли зрение и слух, она никого не видит и не слышит, когда приходит в себя, только что-то говорит и пытается кого-то нащупать. Боюсь, что дальше ей будет только хуже. По моим анализам, скоро она потеряет осязание, вкус и обоняние, а уж потом — и память…
После этого заявления Шифти уже не слушал Сниффлса, ему было не до того, заумные слова превратились в «белый шум». Вор больше не мог ничего говорить. Он просто ушел из кабинета реабилитации, не проронив ни слова ни ученому, ни своей любимой, даже не посмотрел на черношерстную, зашел в курительную и затянулся первой сигаретой. Он много думал. Думал о том, что ему снова придется пережить смерть любимой девушки, о том, как он это будет переживать, о том, вернется ли к жизни Кэтти или же нет, учитывая последние обстоятельства ее смертей, анализы и гипотезы Сниффлса, а также то, кто за всем этим стоял все это время…
Когда подошло время закрытия больницы, и Гигглс, недовольно фыркнув от накуренного дыма, уведомила гостя об этом, енот в шляпе выкинул пачку вместе с пеплом — пепельницы тут почему-то не было — и, надвинув шляпу на глаза, вышел. Но направился не в сторону главного выхода, а тайком пробрался в реабилитационную палату. Он рассуждал следующим образом: пусть хотя бы минуты две, но он будет вместе со своей любимой. Она должна знать, что он рядом с ней. Что он ее не бросит. Никогда. Даже если она погибнет, даже если для нее уже все кончено, даже если она больше никогда не увидит солнце — она должна знать, что даже в таких ситуациях он ее не оставит и будет ей верен до конца.
Вот и реабилитационная. Кэтти-Блэк по-прежнему лежала на своей койке, утыканная капельницами, шприцами, обмотанная проводами, ворочалась, хмурилась и тихо всхлипывала, что-то невнятно бормоча себе под нос. Сглотнув горький комок, Ворюга сел рядом с койкой на маленький стульчик, взял черную дрожавшую лапку кошки, поцеловал тыльную ее сторону и прошептал, поглаживая девушку по волосам и за ушком:
— Держись, Кэтти… Я буду рядом с тобой. Всегда. Что бы ни случилось — знай, я рядом с тобой… Борись с этим. Борись с болезнью. Борись с этим гадом. Пожалуйста… Борись. Я поддержу тебя… Просто не сдавайся. Просто будь сильной, как и всегда… Ради меня. Ради меня и нашего маленького будущего. Победи… Прошу тебя.
Он бы так и просидел всю ночь в палате, тихим и ласковым голосом поддерживая Кэтти, если бы не противный надменный кашель Гигглс, напоминавший о закрытии больницы. Сердито пробурчав себе что-то под нос, старший близнец снова надвинул шляпу на глаза, почти скрыв их полностью, пошел к выходу из палаты и, гордо дыхнув в розовое личико Смешинки накуренным дыханием в знак злорадства и легкого презрения, быстро ушел к себе домой. Это ожидание неизвестного исхода его очень утомила, буквально высосала из него остаток сил и энергии. Так что теперь единственное, чего енот хотел прямо сейчас — напиться самого дорогого коньяка, который он с братом некогда выкрал из подвала кабака, и уснуть как младенец.
