Эрдан рассмеялся — низкий, мерзкий смех, от которого кровь стыла в жилах.
— Мне не нужно его благословение. Мне нужна его земля и его титул. А Селестина… — он помолчал, и я почувствовала, как его взгляд скользнул по моей спине. — Селестина уже здесь. И она будет послушной женой. Она не сможет ослушаться. Передай ему, что свадьба состоится через месяц. Его присутствие необязательно.
Что-то во мне треснуло. Громко, оглушительно, словно лопнула струна, натянутая до предела. Весть о браке была последней каплей. Он не просто украл мою свободу, мою волю, мое достоинство. Теперь он похищал и мое будущее, мое имя, насильно вписывая его в свою грязную историю. И мой отец… мой гордый, непокорный отец, который теперь знал, что его дочь — беспомощная пленница, игрушка в руках этого негодяя.
Я не помнила, как выбежала из приемной. Пелена ярости застилала глаза. Я не бежала *от* него. Я мчалась *к* нему.
Я ворвалась в его кабинет, распахнув дверь с такой силой, что она ударилась о стену. Эрдан, разговаривавший с гонцом, резко обернулся. На его лице сначала мелькнуло удивление, а затем — любопытство и удовольствие.
— Селестина? Что это… — он не успел договорить.
— НЕТ! — крик вырвался из моего горла хриплым, чужим звуком, полным такой первобытной ненависти, что даже гонец отшатнулся. — Нет, нет, НЕТ! Я не позволю! Ты подлый, ничтожный трус! Ты украл у меня всё, но ты не получишь мое имя! Ты не смеешь трогать моего отца!
Я задыхалась, слезы гнева текли по моим щекам, но я не пыталась их смахнуть. Я вся дрожала, сжимая кулаки так, что ногти впивались в ладони.
Эрдан поднял бровь. Он выглядел не рассерженным, а… развлеченным. Словно наблюдал за интересным спектаклем.
— Какая пылкость, — произнес он насмешливо. — Я почти забыл, какая ты была… живая. Но, дорогая моя, — его голос стал холодным и властным, — твое мнение меня не интересует. Это не просьба. Это констатация факта.
Он сделал шаг ко мне. Печать на моей воле сжалась, как удавка, пытаясь заставить меня замолчать, опустить глаза, подчиниться. Но яростный шторм внутри был сильнее. Я выдержала его взгляд, полный ненависти.
— Я никогда не стану твоей женой, — прошипела я. — Я предпочту умереть.
— Смерть — это слишком легко для тебя, — парировал он, все так же спокойно. — Ты будешь жить. Ты будешь моей супругой. Ты будешь улыбаться мне и рожать моих наследников. И ты будешь делать это не потому, что захочешь, а потому, что я так приказал.
Он подошел вплотную, его пальцы грубо обхватили мой подбородок, заставляя меня смотреть на него.
— Этот гнев… сохрани его, — прошептал он. — Он сделает тебя еще интереснее. Бороться бесполезно, Селестина. Ты моя. Сейчас и навсегда.
Он отпустил меня. Печать снова навалилась всей своей тяжестью, заставляя отступить, опустить голову. Я повернулась и выбежала из кабинета, по щекам текли слезы бессильной ярости.
Но в этот раз это были не слезы отчаяния. Это были слезы клятвы. Он совершил ошибку. Он разбудил во мне не покорность, а дикую, непримиримую злобу.
Он думал, что полностью контролирует меня. Но он не контролировал эту ненависть. И именно она теперь стала моим топливом. Моим оружием.
Он хочет свадьбу? Пусть. Но он получит не покорную невесту, а мстительную фурию, которая ждет лишь одного — момента, чтобы вонзить ему нож в спину.
Я выбежала из кабинета, не в силах сдержать рыдания. Но это были не слезы слабости. Это был взрыв ярости, которая кипела во мне, как лава, искавшая выход. Он думал, что сломил меня? Нет. Он лишь выковал из меня оружие, заточенное против него самого.
Я не побежала в свою комнату — туда он бы пришел первым делом. Я метнулась в самую глубь библиотеки академии, в заброшенный отдел древних фолиантов, где пыль стояла столбом, а воздух пах временем и забвением. Здесь, среди стеллажей, уходящих в темноту, я рухнула на колени, судорожно хватая ртом воздух.
Руки сами сжались в кулаки. "Никогда. Никогда. Никогда". Это слово стучало в висках в такт бешено колотящемуся сердцу. Он планировал не просто украсть мою свободу — он хотел легализовать свое воровство. Сделать меня своей вещью по всем законам и обычаям. Обезопасить себя от моего отца и его союзников, прикрывшись моим именем и титулом.
Мысль о том, что он будет прикасаться ко мне не как хозяин к рабыне, а как муж к жене, вызывала приступ тошноты. Это было хуже смерти. Это была вечная пытка, одобренная обществом.
Но сквозь ужас пробивался холодный, острый луч ясности. Его самоуверенность — его слабость. Он так уверен в силе печати, что перестал меня опасаться. Он говорит при мне о своих планах. Он позволяет себе роскошь наслаждаться моим "неповиновением".
Я поднялась с пола, вытерла лицо. Дрожь в руках постепенно утихла, сменившись ледяным спокойствием. Яркая, жгучая ненависть кристаллизовалась в холодную, беспощадную решимость.
Я не буду метаться и рваться на свободу. Я не буду искать помощи извне. Меня предали. Меня бросили. Значит, спасение — только во мне.
Мой план родился мгновенно, отточенный и безжалостный, как клинок.