Тот день выдался ветреным, и я была этому весьма рада. Да, ветер поднимал в воздух немало песка и пыли, но и навевал хоть какую-то прохладу; словом, если не поворачиваться к нему лицом, сия перемена погоды казалась на редкость приятной.
Но наших ахиатских спутников это не обмануло. Первым знак надвигающейся беды – дымку, с угрожающей быстротой сгущавшуюся на горизонте – заметил аль-Джелида. Он резко сказал что-то Сухайлу на диалекте кочевников, и лицо мужа разом утратило все признаки доброго расположения духа. Он завертелся в седле, оглядывая окрестности, но что искал, я даже не подозревала.
– Что случилось? – спросила я.
– Самум. Песчаная буря, – ответил он. – Нужно искать укрытие.
Конечно же, о самумах я знала, но примерно таким же образом, как и о том, что в Джефи летом жарко, и в данном случае отвлеченное знание отличалось от личного опыта не меньше. Все тут же оживились. Последовало недолгое совещание касательно того, успеем ли мы добраться туда, где сможем в безопасности переждать бурю, или же лучше удовлетвориться местом не столь подходящим, но поближе – и мы пустили верблюдов в галоп.
Но, как бы ни были быстры наши верблюды, самум настигал. К тому времени, как мы достигли маленького холмика, с одной стороны пологого, с другой же – круто обрывавшегося вниз, дымка на горизонте превратилась в тучу. Говоря «маленького», я выражаюсь вполне буквально: каменный уступ едва достигал полутора метров в высоту, а в ширину был так узок, что вшестером за ним было бы не укрыться. Сухайл велел мне сесть у подножья уступа, сжавшись в комок, по обе стороны от меня усадил Эндрю с Томом, и уложил верблюдов так близко, что, вздумай они повернуться набок – тут нам и конец. Сам он с Хайдаром и аль-Джелидой, за неимением иного укрытия, устроился с другой, подветренной стороны от верблюдов.
– Этим смажьте ноздри изнутри, – сказал Сухайл, подавая нам небольшой горшочек с жиром, которым мы пользовались для защиты губ. Заинтригованные, мы послушались. – Вот ветошь, заткните поплотнее уши. Лица обвяжите платками, как можно туже. Достаньте еще платки, обвяжите лбы – пониже, по самые глаза, оставьте только узкую щель. Если сумеете высидеть с завязанными глазами, то и глаза прикройте.
Когда с этой задачей было покончено, он запрокинул нам головы назад и несколькими каплями воды смочил ткань платков над нашими губами и носами. Сквозь щелку меж двух платков мне было видно, как то же самое проделывают аль-Джелида и Хайдар.
– Руки спрячьте под одежду, – добавил Сухайл. – Иначе ветром до крови обдерет.
На большее ему не хватило времени. Я уже слышала странный басовитый вой штормового ветра, совсем такой же, как при других штормах, в которые мне доводилось попасть, но с примесью незнакомой нотки – шороха песчинок, с невероятной скоростью несущихся вперед. Свет вокруг начал краснеть: это край тучи достиг солнечного диска. Сухайл быстро, умело обвязал платками лицо и съежился в комок с подветренной стороны от своего верблюда.
– Долго нам здесь сидеть?! – заорала я, перекрикивая нарастающий рев.
– Пока буря не уляжется! – крикнул в ответ Сухайл.
Мне захотелось сказать, что ответ его на редкость бесполезен. Естественно, мы останемся здесь до тех пор, пока не кончится буря, но мне-то хотелось узнать, сколь долго она продлится. В наивности своей я даже не подумала, что иного ответа он дать не мог… так как самум может продолжаться сколько угодно, от пары минут до нескольких часов.
Не могу сказать, сколько времени он продолжался. В котором часу аль-Джелида заметил тучу, я не помню. Знаю одно: когда мы смогли покинуть укрытие, день был на исходе, все же, что было до того – сплошные муки.
Самум атакует вас яростнее сильнейшего ливня. Дождь, проникающий под одежду, конечно же, неприятен, однако он не грозит засыпать вас, навеки похоронив под толщей песка. В какой-то момент, увидев, как моя верблюдица время от времени встряхивается, слегка приподнимаясь с песчаного ложа, чтобы избавиться от песка, скопившегося вокруг, и рассудив, что она умеет справляться с подобными бедствиями куда лучше моего, я принялась подражать ей.
Мне бы еще верблюжью способность смыкать ноздри, спасаясь от пыли! Пыль и песок коркой липли к платку, а там, где платок был плохо подоткнут, проникали внутрь. Несмотря на его защиту, я вскоре начала кашлять, отхаркивая сгустки слизи пополам с песком и постоянно чувствуя нехватку воздуха. Вскоре мне стало ясно, зачем Сухайл велел смазать жиром ноздри: без этого кожа растрескалась бы немедля.
