Доктор понял, что молодой человек в затруднении, и, не дожидаясь ответа, обратился к работнице, пробормотав что-то насчет номера 14-бис. Та взяла ключ из связки над каминной доской, зажгла свечу из подставки в углу комнаты и повела гостей через зал, вымощенный каменными плитами, к широкой скользкой лестнице полированного дерева.
Английский доктор написал своему бельгийскому коллеге, чтобы тот устроил его протеже со всеми удобствами, не стесняясь в расходах, и когда женщина открыла дверь, путники увидели роскошные апартаменты: прихожую, вымощенную ромбами черного и белого мрамора, темную, как погреб; зал, украшенный тяжелыми бархатными шторами – от них веяло похоронным великолепием; наконец, спальню, где стояла кровать, застеленная с огромной тщательностью – нигде ни морщинки, ни щелочки; казалось, покрывало невозможно откинуть, не вставив между ним и простыней перочинный нож.
Миледи печально обозревала свое будущее жилище, в тусклом свете свечи оно выглядело особенно мрачно. Одинокий язычок пламени, бледный и прозрачный, отражался во всех блестящих поверхностях: полированных полах, оконных стеклах и зеркалах, в огромных, смутно мерцающих стенных панелях, которые миледи приняла за дорогие зеркала, хотя на самом деле это были жалкие оловянные подделки.
Она упала в потертое бархатное кресло посреди всего этого позолоченного великолепия и закрыла лицо руками. Бриллианты на ее пальцах тускло сверкали в полутьме. Она сидела неподвижно, в безмолвном отчаянии, а мистер Одли и французский доктор вышли побеседовать наедине. Роберт не мог добавить почти ничего к тому, что сообщил доктору Валю его английский коллега. После недолгих, но мучительных раздумий он взял простое запоминающееся имя – миссис Тейлор и сказал, что женщина приходится ему дальней родственницей, а семена безумия унаследовала от своей матери, как, собственно, и сообщил месье Валю доктор Мосгрейв. Роберт также поведал, что у женщины проявились некоторые пугающие симптомы скрытой порчи, хотя ее нельзя назвать сумасшедшей, и попросил обходиться с ней как можно мягче и предупредительнее, но ни при каких обстоятельствах не выпускать из здания и тем более за территорию лечебницы, не дав в провожатые надежного человека. Кроме того, Роберт попросил доктора предоставить леди какого-нибудь благожелательного протестантского священника, который мог бы дать духовный совет и утешение, поскольку она в этом нуждается. Разговор, касавшийся и денежных вопросов, которые мистер Одли обещал решать лично, занял около четверти часа.
Когда они вернулись, миледи сидела в той же позе, закрыв лицо руками. Роберт наклонился к ней и шепнул на ухо:
– Запомните: вас зовут мадам Тейлор. Думаю, вы не захотите открывать ваше настоящее имя.
Она помотала головой, но рук от лица не отняла.
– К мадам будет приставлен человек, обязанный выполнять любое ее желание, – сказал доктор и добавил: – В разумных пределах, естественно. Мы приложим все усилия, чтобы пребывание мадам в Вильбрюмьезе было приятным. Наши постояльцы по желанию обедают вместе. Я обедаю с ними изредка, мой заместитель, умный и достойный человек, – всегда. Я проживаю с женой и детьми на территории лечебницы, а заместитель – в этом здании. Мадам может рассчитывать на то, что мы приложим все усилия для обеспечения ее комфорта.
Месье говорил и говорил, потирая руки и лучезарно улыбаясь, как вдруг миледи, вскочив с места, потребовала, чтобы он замолчал.
– Sortez! Laissez-moi seul avec celui qui m'a amené ici![8] – воскликнула она и властным, стремительным жестом указала на дверь.
Свистящие французские слова лучше подходили ее настроению и ей самой, чем английский, на котором она говорила до сих пор.
Доктор пожал плечами и вышел, пробормотав что-то насчет «прекрасной дьяволицы» и «жеста, достойного Марса».
Миледи быстро прошла к двери в зал, закрыла ее и повернулась к Роберту.
– Вы привезли меня в могилу, мистер Одли! – воскликнула она. – Воспользовались своей властью, чтобы похоронить меня заживо!
– Я нахожу это справедливым по отношению к другим людям и милосердным для вас, – спокойно ответил Роберт. – Я считал бы себя врагом общества, если бы оставил вас на свободе после… после исчезновения Джорджа Талбойса и пожара, уничтожившего «Касл». Здесь за вами будут заботливо ухаживать люди, которые не знают ни вас, ни вашей истории. Никто не станет насмехаться или упрекать вас. Вы будете вести тихую и умиротворенную жизнь, какую добровольно выбирают и ведут до самого конца многие добрые и святые женщины в этой католической стране. Одиночество ваше будет не бо́льшим, чем у королевской дочери, которая, спасаясь от зла своего времени, была бы рада укрыться в таком спокойном доме. Вы заслуживаете большего наказания за ваши грехи. Живите и кайтесь; никто не станет на вас нападать, никто не будет мучить. Я только прошу вас: раскайтесь!
