Сейчас, сидя в одиночестве у камина, глядя большими голубыми глазами на языки пламени, миледи думала совсем о других вещах, далеких от ее молчаливой борьбы. Быть может, о детстве, ребяческих глупостях и эгоизме, легкомысленных девчоночьих прегрешениях, не слишком обременяющих совесть. Возможно, перед ее мысленным взором встало время, когда она впервые посмотрелась в зеркало и поняла, что красива, день, когда она увидела в своей красоте божественный дар, который дает право на любые желания и оправдывает любой поступок. Вспомнила ли она роковое время, когда волшебный дар красоты сделал ее себялюбивой и жестокой, безразличной к радостям и горестям других, бессердечной и капризной, тщеславной и властной? Проследила ли она историю каждого своего греха до его источника? Нашла ли отравленный родник в том, что преувеличивала ценность своего хорошенького личика? Пожалела ли о том первом дне, когда ее жизнью стали править страсти, а три демона: тщеславие, эгоизм и честолюбие – взялись за руки и сказали: «Эта женщина – наша рабыня»?
Какими незначительными выглядели те первые девичьи ошибки, о которых вспоминала миледи у одинокого очага! Пустое тщеславие, мелочная жестокость, победа над школьной подругой, флирт с ухажером другой – утверждение божественного права, данного голубыми глазами и золотистыми локонами. И как незаметно эта узкая тропинка превратилась в широкий путь греха, как стремительно зашагала она по уже знакомой дороге!
Миледи в отчаянии запустила пальцы в распущенные янтарные локоны, однако даже в такой момент вспомнила, что может навредить своей красоте, и оставила волосы в покое.
«Нет, я не была порочной, – думала она, печально глядя на пламя, – всего лишь легкомысленной. Я никому не сделала ничего плохого, во всяком случае намеренно. Худшие из моих грехов проистекли из необузданных порывов; я никогда не плела интриг, не вынашивала коварных планов. Разве можно сравнить меня со злодейками, о которых читаешь в книгах, с теми, что шли на преступление, рассчитывая каждый шаг? Разве они страдали так, как страдала…»
Здесь мысли ее смешались, и глаза блеснули недобрым огнем.
– Вы сумасшедший, Роберт Одли! – воскликнула она. – Ваши фантазии – параноидальный бред. Я знаю, что такое безумие, знаю его приметы и симптомы, и я говорю: вы – сумасшедший!
Она приложила руку к голове, как будто пытаясь сосредоточиться и решить трудную задачу.
– Должна ли я бросить ему вызов? Посмею ли? Остановится ли он теперь, зайдя так далеко? Испугается? Если его не остановила даже мысль о том, какие страдания принесет мое разоблачение сэру Майклу, то остановить его сможет… только смерть?
Миледи произнесла последнее слово зловещим шепотом и замерла, глядя остекленевшим взором на огонь.
– Нет, я не способна вынашивать коварные планы, – прошептала наконец она. – Я не настолько умна и порочна, да и храбрости не хватит. Вот если бы встретить Роберта Одли в саду, как когда-то…
Неожиданно в дверь постучали. Миледи вздрогнула, резко поднялась с места, пересела в кресло у камина и взяла со стола первую попавшуюся книгу. Эти действия говорили о ее постоянных страхах, о роковой необходимости скрывать свои чувства, о разуме, который даже в такую минуту сознавал важность внешних эффектов. Жизненные трудности превратили миледи в талантливую актрису.
Тихий стук повторился.
– Войдите, – доброжелательно пригласила она.
Дверь отворилась бесшумно, с почтительностью, характерной для вышколенной служанки, и на пороге появилась просто одетая молодая женщина. От складок ее пальто веяло мартовским холодом. То была Фиби Маркс, бесцветная жена содержателя постоялого двора в Маунт-Станнинг.
– Проходи, Фиби. Сними шляпу и садись поближе к огню: ты продрогла.
Леди Одли указала на пуфик, где только что сидела сама. В прежние времена, когда Фиби была ее компаньонкой и подругой, она часто сиживала на этом пуфике, слушая болтовню госпожи.
– Садись, Фиби, – повторила леди Одли. – Давай поговорим. Ты не представляешь, как я рада, что ты пришла. Мне сегодня ужасно одиноко в этом жутком доме.
Миледи вздрогнула и оглядела полную дорогих безделушек комнату с таким видом, словно сидела на покрытых плесенью руинах замка. Тягостные, тоскливые мысли бросали тень на окружающие предметы, и все вокруг приобретало черты внутренней усталости, терзающей ее грудь. Она действительно обрадовалась визиту бывшей горничной. В часы тревог и беспокойства ее легкомысленная натура искала хоть какого-то убежища. Ей нравилась эта девушка, похожая на нее не только снаружи, но и внутри: эгоистичная, холодная, жадная до богатства и роскоши, обозленная на судьбу и уставшая от зависимости. Падчерицу свою миледи ненавидела за искренний, страстный, великодушный, дерзкий характер; не имея ничего общего с Алисией, она льнула к этой бледной светловолосой девушке, в которой видела свое подобие.
Фиби повиновалась: сняла шляпу и присела на банкетку в ногах у бывшей госпожи.
– Надеюсь, сэру Майклу лучше?
– Да, гораздо лучше. Он уснул. Пожалуйста, закрой дверь.
