Сафронову на вид было лет двадцать, не больше. Невысокий, узкие плечи сутулятся под «теплушкой»[39], пегие волосы торчат из-под куцего треуха. Невыразительное испитое лицо: нос смешным башмачком, редкая, словно бы небрежно выщипанная бороденка вокруг вялого рта со щербатыми зубами, однако в небольших рыжеватых глазах сверкает та самая хитрость, которая, согласно пословице, дороже ума. Да и за словом Сафронов в карман не лезет, цену себе знает.
– Как тебя зовут? – спросил Дунаев.
– Дык говорено уже, – удивился Сафронов. – Вениамин, а по батюшке – Ильич. Почти что как Ленина!
Дунаев сдержал судорогу ненависти, которая так и прошла по нему при звуке этой ненавистной клички.
– Скажи, Вениамин Ильич, – начал было он, но Сафронов визгливо захохотал, ежась, словно его щекотали:
– Да брось ты! Какой я Вениамин Ильич? Меня так отродясь не называли. Непривычно!
– Как же тебя называть? – спросил Дунаев.
– Да хочь горшком, только не по батюшке, – ухмыльнулся Сафронов. – Зови Файкой. А тебя как честить прикажешь: Леонтий Петрович али этот, Виктор Ульяныч? – И лукаво сверкнул глазами.
Значит, он смекнул, что Павлик Подгорский вчера вовсе не обознался…
– Во-первых, не Виктор Ульяныч, а Виктор Юлианович, – сухо поправил Дунаев. – Во-вторых, документы мои ты видел. Там написано, что я Леонтий Петрович. Вот так и зови. Но не пойму, с чего ты Файка, если Вениамин? Ну, Венькой тебя назвать еще можно, а Файка откуда взялся?
– Да с сызмальства повелось, – развел руками Сафронов. – Я-то, промеж нас сказать, безотцовщина: энтого, который Илья, папашу, стало быть, своего в жизни не видал. А маманьку мою Фаиной звали, Файкой. Ну, в народе так говорили: Файкин сын да Файкин сын. Потом она преставилась, а меня так Файкиным сыном и звали по-прежнему, потом просто Файкой. Так и прилипло. Понял таперча?
– Понял, – кивнул Дунаев. – Хотя и с трудом. Ну, Файка так Файка.
– А с чего ты меня про имя начал пытать? – спросил Файка.
– Так разговаривать проще, – пояснил Дунаев. – А то «гражданин Сафронов» в зубах вязнет, а «товарищем Сафроновым» вообще подавиться можно.
– Это да, – кивнул Файка. – Это верно… Ну, коли заново познакомились, давай, сказывай, об чем хотел со мной грить?
– Слушай, Файка, ты вчера почему кинулся вместе со мной убийцу Веры Николаевны ловить? – хмуро спросил Дунаев. – Тебе не все равно было, живая она или мертвая? Она ведь вам, пролетариям, чуждый элемент, вы таких норовите к ногтю… вернее, к стенке…
– Как это? – удивился Файка. – Я же тебе сказал: добрая была барышня Вера Николаевна, с каждым по-человечески, без издевок, не то что некоторые, – многозначительный взгляд, – а ее тут взяли да на ножи поставили. Справедливо? Нет. Надо убивцу наказать или нет?
– Надо, – кивнул Дунаев. – А ты… ты точно видел нож? Может быть, у Веры было пулевое ранение?
– Смеешься? – вытаращился Файка. – Какое тебе пулевое?! Нож из груди торчал, вот те крест святой, истинный! – Он взмахнул было перед лицом рукой, но тотчас опасливо огляделся и принялся поправлять свой неуклюжий треух, бормоча: – Кровищи море, аж вся рукоятка была в кровище.
Дунаев вспомнил окровавленные руки «убивцы» и, судорожно отгоняя подступившую тошноту, мысленно крикнул себе: «Забудь, что речь идет о Вере! Ты гончий пес. Это твоя работа, твоя жизнь. Ты должен выйти на след этой твари и отомстить!»
– Если ты понимаешь, что убийцу надо наказать, чего ж ломаешься? – прошипел он, сверля взглядом неказистую физиономию Файки. – Говори толком: видел девку в сером пальто?
Собственной яростью ему обожгло рот, а Сафронов даже отшатнулся, как будто и его опалило.
– Язви тя в душу! – проворчал Файка. – Прям ухайдакать меня готов ни за что ни про что! Пошутить нельзя! Угомонись, видал я эту серую пальтушку. Жаль, не знал загодя, что чрез нее погибнет Вера Николаевна.
Дунаев так и вцепился в плечо Файки:
– Где видел? Когда?
– Отпусти! – взвизгнул Файка с искаженным лицом. – Клешня железная! Больно!
Дунаев с трудом разжал пальцы:
– Ладно, извини. Рассказывай. Но будешь солому жевать – пеняй на себя!
Файка посторонился, старательно потирая плечо, однако, похоже, смекнул, что дальше придуриваться не удастся, и заговорил:
– Знаешь тех малахольных, которые на углу Литейного и Невского стоят и раскладывают на всякие одеяла или вытертые ковры старые книжки?
– Букинисты, что ли? – насторожился Дунаев.
