– «Ритка, дорогая, – неуверенно начала она, – совершенно не уверена, что выйдет еще оказия в Москву, поэтому хочу проститься с тобой сейчас. Сегодня узнала, что врачи оставляют мне три, много четыре месяца. Самые худшие подозрения подтвердились. Канцер пожирает мои легкие с ужасной скоростью, и боли, которые пока не столь сильны, скоро станут непереносимы. Терпеть я это не намерена, жизнь свою пресеку хладнокровно, а если это грех, то, знаешь, мне на грех теперь наплевать, потому что бога новая власть отменила. Прости, милая, кощунствую… иногда бывает очень тяжело. Оглянешься назад – до чего пусто за спиной, пусто прожита жизнь. Было одно счастье – любовь к Вите Дунаеву… да и та вся вышла. Виктор исчез – возможно, погиб. От него всего одна фотография осталась, где мы в лодке сидим… Хорошо бы ее со мной в гроб положили, словно нас в одной могиле похоронили. Не верю, что он жив. Знаю: будь так, он пришел бы за мной, а раз не возвращается, значит, его больше нет. Вот и меня скоро не будет, может быть, на том свете повидаемся с Витей, с Олечкой, с Татьяной и всеми дорогими девочками и их родителями. Хотя самоубийцам ведь не место рядом с мучениками! А Витя, конечно, мученической смертью погиб за Отечество. И вся семья – тоже… Значит, они пойдут в рай, а я – в ад? Нет, я не могу упустить возможности снова оказаться с ними рядом. Значит, мне придется испить чашу боли моей до дна. Буду терпеть… но если не смогу больше доставать морфий или кокаин, не поручусь за себя.
В Петрограде сейчас неспокойно, страшно, люди по вечерам уходят – и пропадают, иногда Нева выносит их трупы с перерезанным горлом, иногда несчастные бесследно исчезают… Раньше я боялась по темноте выходить, а теперь – нет, не боюсь. Даже молю бога, чтобы послал мне на пути какого-нибудь душегуба. Главное, чтобы одним ударом…
