– А такое, – Григорий Маркович выхватил револьвер и направил его на пассажиров, – что у меня ценный груз в вагоне, а я вас впервые вижу и знать не знаю. Усну, а вы меня и охрану прикончите, пошарите тут, разживетесь в свою пользу, на полустанке спрыгнете – и поминай вас, как звали. И не трудитесь верещать о своем благородстве! – махнул он револьвером в сторону Дунаева, который возмущенно подался было к нему. – Руки вверх, оба! Повернитесь лицом к стене! Стреляю при первом намеке на движение.
Глаза его так опасно блестели, что Дунаев не решился сопротивляться. Встал к вагонной стенке, Файка – рядом, явственно дрожа. Можно было не сомневаться, что он не решится наброситься на вооруженного человека. Да и Дунаев не хотел бы словить случайную пулю. Однако он не намерен был покорно позволять себя обчистить, а потому напрягся, когда рука Григория Марковича проворно и умело скользнула по его карманам, по толстому поясу с ценностями… Впрочем, к изумлению Дунаева, Григорий Маркович на пояс внимания не обратил, а продолжал ощупывать карманы. Вытащил карточную колоду, оглядел ее, хмыкнул:
– Ишь ты, какие картинки! Не по нашим временам! – и снова сунул в тот же карман, откуда достал. Наконец обнаружил револьвер Дунаева, сунул себе за ремень со словами: «Не волнуйтесь, приедем в Москву – верну, просто хочу обеспечить себе спокойный сон», – а потом выхватил самодельный конверт, переданный Павликом Подгорским.
– Повернитесь, – велел Григорий Маркович. – Посмотрите. Это ваше?
Дунаев повернулся и послушно взглянул на склеенный из пожелтевшей линованной бумаги (похоже, вырванной из старой гимназической тетради Павлика) конверт, подписанный простым карандашом:
– И кто же такой этот Бородаев? – спросил Григорий Маркович. – А вот это – «Г-ну» – значит что? Господину или гражданину? А «квартира к-хи Окуневой» что такое? Окунева сия – купчиха или кухарка? Как прикажете понимать?
– Как вам хочется, так и понимайте, – буркнул Дунаев, диву даваясь глупости Павлика, а заодно и своей.
Как говорят хохлы, «бачилы очи, що куповалы», вот так же и его «очи бачилы», «що» он должен был доставить в Москву. Знать, несмотря на все перипетии судьбы и твердое понимание того, что прежней России больше нет, не выгорели еще в сознании правила прежнего политеса – ну и прежней орфографии. Павлик не только про «г-на» и «к-ху» (вот уж воистину!), но даже про «еры» и десятеричное «и»[63] не позабыл, а Дунаев ни того, ни другого не заметил.
– Что в письме? – спросил Григорий Маркович.
– Не знаю, – дернул плечом Дунаев, стараясь держаться спокойно и вспоминая, как Павлик заверял, что его шифр никому не будет понятен. Оставалось уповать на то, что он не соврал, потому что нетрудно было догадаться, что Григорий Маркович сейчас конверт вскроет. С другой стороны, если там окажется какая-нибудь классическая криптограмма[64] из непонятных значков, это будет для Дунаева еще хуже. Вряд ли Григорий Маркович сочтет ее невинной забавой: ведь всякий шифр что-нибудь да скрывает, и вряд ли Григорий Маркович оставит это без внимания! – Знакомые попросили довезти до Москвы.
– В самом деле не знаете? – удивился Григорий Маркович. – А если там содержится что-то опасное для революции?
– Нет там ничего опасного для революции, – устало пробормотал Дунаев.
Вдруг в стенку теплушки снаружи трижды стукнули чем-то тяжелым – очень возможно, что винтовочным прикладом.
Файка тихонечко взвыл.
– Сядьте оба, – приказал Григорий Маркович. – И тихо! Сейчас сюда придут люди, которые стреляют без предупреждения. И они очень любят шарить по карманам… Причем им безразлично, чьи это карманы: живых людей или трупов.
Дунаев и Файка послушно сползли по стенке, сели.
Григорий Маркович откатил дверь. В вагон влезли два матроса с винтовками. Угрюмо поздоровались за руку с Григорием Марковичем, уставились на Дунаева с Файкой:
– А это кто такие?
– Товарищи, – спокойно ответил Григорий Маркович. – Свои. Не обращайте на них внимания.
Дунаев сначала удивился этой аттестации, потом смекнул, что Григорий Маркович вовсе не жаждет делиться с вновь прибывшими теми деньгами, которые он получил от Дунаева.
Матросы поставили к стене винтовки и занялись грузом. Каждый ящик или мешок они тщательно осматривали, вскрывали, перерывали содержимое, что-то откладывали в сторону, оставшееся снова укладывали в ящики или мешки.
Дунаеву показалось, что там какие-то коробки с сахаром, печеньем, консервы… Ему приходилось видеть продукты, присылаемые организациями Красного Креста – возможно, матросы сейчас потрошили именно эти посылки. Зачем? Решили их ополовинить в свою пользу? Или искали там что-то «опасное для революции»?
Впрочем, намерения матросов сейчас волновали его меньше всего. Имелись куда более серьезные поводы для волнения.
Вагон дернулся, «летучая мышь» качнулась под потолком – поезд тронулся.
