Петр Константинович знал по рассказам Иванова, что он и беглянка, для которой были приготовлены документы на имя Натальи Верховцевой, должны были дойти до небольшого имения Полуденка, где их ждали Филатовы. Принадлежала Полуденка верным людям, участникам заговора. Их фамилия была Козыревы. Здесь предстояло переночевать, а наутро кружным путем идти в Пермь, где их ждал Верховцев, чтобы увезти Нату в Петроград. Иванову следовало оставаться в Перми – Верховцев намеревался вскоре туда вернуться, чтобы довести дело спасения императорской семьи до конца.
Но все сложилось иначе. И первоначальные планы рухнули в одночасье.
– Эй, просыпайся, слышь-ка?
Кто-то сердито тряс за плечо.
Дунаев открыл глаза. На него сердито смотрел Файка:
– Ну и горазд же ты дрыхнуть! Руки-ноги оторвут, голову отрежут – а не проснешься!
Дунаев с трудом повернул замлевшую шею, осмотрелся, не без труда вспомнив, где находится.
Да уж, давненько так крепко не спал! Даже не заметил, как поезд остановился, а Григорий Маркович и нелюдимые матросы исчезли. Ящики и мешки наполовину раскурочены, груза изрядно поубавилось. Дверь была отодвинута…
И револьвер Дунаеву, конечно, Григорий Маркович и не подумал возвращать. Надо было быть идиотом, чтобы ему поверить.
– А где все эти? – спросил Дунаев хриплым со сна голосом, машинально ощупывая пояс: может быть, и он исчез?
Нет, пояс остался на месте. Выходило, Григорий Маркович его и впрямь не заметил.
Удастся ли раздобыть в Москве оружие? Без него никак нельзя.
– Да леший ли их ведат, куда они подевались, – буркнул Файка. – Подымайся, Ульяныч, то есть этот, как тебя, Петрович, да деру, деру, покуда не воротились энти-то, век бы их не видать!
Дунаев вскочил, глотнул воды прямо из наполовину опустевшего ведра, потом наполнил оттуда же опустевшую флягу, плеснул в лицо и вслед за Файкой выпрыгнул из вагона, который, как выяснилось, стоял на самых что ни на есть отдаленных запасных путях, отцепленный от поезда.
Куда и когда пропали попутчики, Дунаев не представлял. Впрочем, его это мало интересовало. Множество людей за эти годы прокатилось мимо, будто камни во время обвала, и счастье, если ни один из этих камней не задел, не поцарапал или вообще не рухнул на голову.
– Ладно хоть во сне не шпокнули, – пробормотал Файка. – Мы в Москве али где? Может, завезли в какую ни есть сторону?
– Похоже, в Москве, – подтвердил Дунаев, оглядываясь.
Было удивительно тепло, безветренно – не то что в Питере! Судя по влажным пятнам на траве и кучах металлического лома, с утра подмораживало, но теперь иней растаял. Солнце грело вовсю. Никак не скажешь, что ноябрь на дворе. Впрочем, это по новому календарю уже ноябрь, а по старому – еще только 25 октября. Сегодня природа явно стремилась к юлианскому, а не к григорианскому летосчислению.
Откуда-то доносилась бравурная, хоть и нестройная оркестровая музыка.
– Празднуют что-то? – удивился Дунаев.
– Видать, празднуют, – согласился Файка. – А и то! Нынче же година, как большевики власть взяли!
Дунаев кивнул. Да, он и забыл! Година, вот именно. Год, как умерла прежняя Россия. Надо бы помянуть былое… Может быть, и удастся, но сначала надо выбраться отсюда.
Они долго плутали в сплетении путей, обходили заброшенные составы, пролезали под какими-то проржавелыми вагонами, одолевали баррикады лома. Пустота и запустение вокруг царили вопиющие. Только музыка по-прежнему звучала – на нее Дунаев и взял наконец направление.
– Ты глянь, ровно кладбище, – удивился Файка, по-старинному делая ударение на «и». – Единого человека не встретишь! А вдали горлопанят!
Да, к музыке присоединилось нестройное хоровое пение.
– Весь мир насилья мы разрушим до основанья, а затем… – кричали сильные голоса. Продолжение унесло порывом ветра.
– А затем? – вопросил Дунаев неведомо кого, но, разумеется, не получил ответа.
Может быть, ответа и вовсе не было.
Наконец железнодорожное «кладбище» закончилось. Дунаев и Файка оказались в Протопоповском переулке, откуда вышли в довольно широкую 1-ю Мещанскую улицу, а потом и на Сухаревскую.
Отсюда Дунаев решил идти в Спиридоньевский переулок по Садовому кольцу, опасался заблудиться в бестолковом сплетении московских улочек и проулочков.
