Тайна мертвой царевны полностью

Григорий Маркович сел рядом с Дунаевым, достал перочинный нож и аккуратно вскрыл клапан конверта.

– Что ж клей такой плохой у ваших знакомых? – пробормотал он, вынимая и разворачивая листок – обычный линованный листок из тетрадки, возможно, завалявшейся у Павлика с гимназических времен. Пробежал письмо глазами и начал читать вслух:

«Степан, здравствуй. С горечью сообщаю тебе об огромном несчастье: убита Верочка Инзаева. Якобы в смерти ее повинна какая-то девушка по имени Ната. Не знаю, найдут ли ее. Верочку мы похороним. Передаст тебе это письмо Леонтий Петрович Дунаев, он же расскажет подробности. Возможно, ты вспомнишь, что вы встречались раньше. Не могу описать глубины своего горя, понимаю, как себя почувствуешь при этом известии ты. Мне кажется, это какая-то ошибка небес, но я все видел своими глазами. Больно писать. Помоги Дунаеву в Москве, надеюсь, он окажется полезным и тебе. Подавал ли о себе известия Ганя Гадлевский? Мне он ничего не писал с самого сентября. Матушка тебе кланяется и благословляет. Остаюсь твоим другом – Павел Подгорский. 5 ноября 1918 года, Петроград».

Хохотнув, Григорий Маркович протянул Дунаеву листок и конверт, а сам вернулся к сеннику, спрятал под него отнятые револьверы, улегся, свой револьвер подложил под щеку, как подушку, пробормотал сонно:

– Не дурите, очень прошу. С нашими сопровождающими не надо шутить. Лучше поспите. Время быстрее пройдет.

Вслед за тем он закрыл глаза и мгновенно заснул, даже похрапывать начал.

Дунаев покосился на Файку. Однако и он уже спал, свернувшись клубком прямо на полу и подложив под голову тощий «сидор»[65], с которым отправился в поездку.

Глаза слипались и у Дунаева: сказывались и усталость, и бессонные ночи, и вмиг отпустившее напряжение.

Письмо Павлика оказалось вполне безобидным. Впрочем, такого письма вполне можно было и не писать: там нет ничего, чего Дунаев не передал бы Бородаеву устно. А вот с глупой надписью на конверте легко было бы огрести неприятности от какого-нибудь подозрительного чекиста.

Зевая, Дунаев осторожно вкладывал письмо в конверт.

Интересно, почему само письмо Павлик написал чернилами, а конверт подписал карандашом? Боялся, что чернила размажутся? А что карандаш сотрется, не боялся? Или надеялся, что Дунаев запомнит адрес?

Он послюнил полоску клея и несколько минут прижимал клапан пальцами, чтобы клей схватился.

«Бородаев, конечно, решит, что это я читал письмо», – подумал он раздраженно.

Клапан не желал приклеиваться: бумага была слишком плотная, неровная, шершавая.

Вообще странная какая-то бумага. Конечно, сейчас не до выбора: все писчебумажные магазины и лавки закрыты, люди пользуются тем, что у кого осталось от прежних времен, берегут каждый клочок. Вот и Павлик склеил конверт из чего попало. Такое впечатление, что этот лист промок, потом его высушили и пустили в ход.

Промок… высушили…

Какая-то мысль постучалась в усталое сознание, однако колеса стучали успокаивающе, мельканье лампы навевало сон, и Дунаев даже не заметил, как сдался – сполз по стенке на пол вагона и уснул.

После ареста и ссылки императорской семьи Бойцов успел позаботиться о том, чтобы раздобыть надежные документы и для себя, и для жены (он еще в 1916 году женился на своей агентке Елизавете Буториной) на новую фамилию: теперь они стали Верховцевы. Тогда же они поменяли место жительства, переехав на Кирочную, и, по мере сил, изменили внешность. Обеспечил он новыми бумагами также и Филатовых. Те были вынуждены покинуть свой дом в Териоках[66], чтобы затеряться в Петрограде. Теперь Филатовы тщательно скрывали свое сходство с императорской семьей, однако Верховцев не сомневался, что скоро им все-таки придется исполнить свой долг.

Связь он держал со своим доверенным лицом, предоставленным ему секретной организацией генерала Шульгина.