Вся Садовая была украшена громадными матерчатыми ярко разрисованными плакатами и самыми разнообразными лозунгами по большевистскому шаблону, зовущему в светлое будущее. Их Дунаев нагляделся и в Петрограде, ничего нового московские власти не придумали, кроме разве что вот этого: «Дисциплина и труд – буржуя перетрут».
– Лучше бы вы сами себя перетерли! – проворчал Дунаев.
Некоторые плакаты или щиты были исполнены, видимо, очень талантливыми художниками, но преобладали произведения футуристов или кубистов. Мазня была не веселящая, а устрашающая. Бросилось в глаза дерево, уже лишенное листвы, окрашенное красной краской. Оно казалось окровавленным. Другие, разноцветные, смотрелись повеселей.
Там и сям вздымались памятники, сделанные, очевидно, наскоро к этим дням, явно глиняные, сляпанными настолько небрежно, что никакого сходства с увековеченными до первого дождя персонажами распознать было невозможно; бесчисленные шатры, трибуны и киоски, флаги и прочая мишура.
– Ой, деньжищ-то казенных сколько вбухано! – хозяйственно сокрушался Файка.
Да уж, большевики праздновали с размахом! По Садовой, направляясь к Тверской (очевидно, чтобы свернуть на Красную площадь, которая, как слышал Дунаев, превращалась то в огромную толкучку, где продавалось и покупалось все, во что был горазд обнищавший московский житель, то в толковище всевозможных митингов), тянулись процессии со щитами, флагами и разными значками. Штатские чередовались с воинскими частями, с оркестрами. Когда музыка играла, шествие манифестантов проходило стройно и оживленно, но в паузах им было откровенно скучно, и они казались вялыми, усталыми и недовольными. Очень заметно было, что многие пошли на этот парад не по своей охоте, а по требованию партийной дисциплины и из боязни подозрений в «контрреволюционности». Народа или публики, которая в уличных празднествах столь же необходима, как колокольный звон во время крестных ходов, было немного. Впрочем, массовость создавали длинные очереди к продуктовым лавкам.
Любопытный Файка шмыгнул к одной и вскоре вернулся с вытаращенными от изумления глазами, сообщив, что со вчерашнего дня в Москве началась выдача «всем, всем, всем» праздничного подарка, который состоял из полуфунта[68] масла, двух фунтов хлеба, полуфунта конфет и двух фунтов рыбы. А завтра будут предложены даровые обеды всем учащимся, всем солдатам, всем рабочим и служащим советских учреждений.
– Ишь, как москвичи шикуют, – завистливо вздохнул Файка. – Что-то в Питере такого не обещали!
– Не переживай, Файка, нас там уже нет, – успокоил Дунаев. – Впрочем, и в Москве нам ничего не дадут, поскольку ни ты, ни я не учащийся, не солдат, не рабочий и не служащий советских учреждений.
– Да я не переживаю, – погрустнел Файка. – Брюхо мое переживает.
Да, есть хотелось страшно: все дунаевские припасы были прикончены у Подгорских, как, впрочем, и поджаренная на «буржуйке» Файкина краюшка, и со вчерашнего утра у обоих маковой росины во рту не было. Продукты в здешних лавочках выдавали по московским карточкам, а по пути не видно было ни одного рынка, где можно было бы купить еды. Попавшаяся на глаза «свободная столовая», то есть в которой обеды отпускали за деньги, оказалась закрыта по случаю праздника.
– Во праздничек – ни пивши, ни евши… – ныл Файка, искательно заглядывая Дунаеву в глаза.
– Попить я тебе дам, – ответил наконец Дунаев, подавая ему фляжку, – а еды у меня нет. Не ной – сам виноват, что со мной в Москву потащился. Но погоди, найдем этого Степана Бородаева, может быть, он нам подскажет, где тут можно поесть, или вообще накормит.
– Ага, жди, – простонал Файка, – накормит, напоит, даст коленом под зад! Это кто ж в наше время незваных гостей за стол сажает? Да и вообще, отыщем ли мы его? Небось тоже потащился флагами махать, как все эти! – Он неприязненно кивнул на колонну людей, осененную красными флагами.
– Ну рано или поздно он ведь вернется домой, – успокоил Дунаев, – будем ждать сколько надо.
– Пока не помрем, – скорбно закончил Файка.
Однако им повезло.
Около дома номер 12/9 по Спиридоньевскому переулку, грязно-желтому и обшарпанному совершенно так же, как были обшарпаны дома в Питере, стоял высокий молодой человек с непокрытой головой. Ветерок ерошил его волнистые каштановые волосы. Человеку было явно жарко в полушубке, и он скинул его и держал под мышкой, оставшись в толстом сером свитере домашней вязки. Почти в таком же ходил и Дунаев, купивший свитер в Ревеле.
Разворот широких плеч молодого человека, каштановые волосы, очерк красивого лица, которому впалые щеки и нос с горбинкой придавали несколько хищный вид, показались Дунаеву знакомыми. Неожиданно для себя он спросил:
– Прошу меня извинить, вы не Степан Бородаев?
Молодой человек глянул неприветливо, но вот карие глаза его расширились изумленно:
– Дунаев? Виктор Дунаев?
– Леонтий Петрович, с вашего позволения, – настороженно усмехнулся Дунаев.
