– Аппарат имеется, да что с того?.. Вообще-то в Москве довольно много квартир было телефонировано, в том числе и приватные. А что в этом удивительного, ведь в 16-м году Эриксон построил станцию на 60 тысяч номеров! Другое дело, что не у всех были деньги на это удовольствие: 79 рублей в год. Впрочем, первые номера от Белла[75] стоили куда дороже: 250 в год[76], да за каждую версту более трех – плюс еще по пятьдесят рублей. У супруга – ныне покойного – моей квартирной хозяйки деньги были, поэтому он еще при Белле телефонировался! Но теперь толку с этого удобства немного. В минувшем октябре юнкера и большевичье бились за телефонную станцию в Милютинском переулке не на жизнь, а на смерть. Понятно, что многие линии были выведены из строя. На некоторое время их вообще отключали, теперь потихоньку начинают восстанавливать. Но выборочно! Повезло вам оказаться в том узле связи, к которому относится квартира какого-нибудь нужного власти человека, – будет у вас действовать аппарат, ваш номер подключат к коммутатору. Нет – останетесь с молчаливым ящиком на стене до второго пришествия. Нашему узлу посчастливилось: связь восстановили и в Спиридоньевском переулке, и на Большой Бронной. Так что Рите мы вполне можем телефонировать. Кстати, денег за связь большевики почему-то не берут, и это, кажется, единственное, за что их можно поблагодарить.
– Ничего, очухаются – и начнут брать! – зловеще посулил Файка.
«К-хе Окуневой» принадлежала пятикомнатная квартира, однако, по словам Степана, хозяйке вскоре предстояло уплотнение: ей оставляли только одну комнату, а в другие должны были по новому закону вселиться посторонние люди. Степан признался, что очень надеялся оказаться одним из этих людей – на правах давнего квартиранта.
Он щелкнул выключателем – вспыхнул свет в большой кованой люстре, показавшийся неожиданно ярким.
– Что делается! – проворчал Степан. – Видимо, в честь праздника расщедрилось большевичье на электричество! Обычно или вовсе света нету, или лампы вполнакала горят.
Помпезный, громоздкий, украшенный слоновой костью и позолотой телефонный аппарат висел на стенке в прихожей, рядом с огромным мрачным зеркалом, и это до такой степени вдруг напомнило Дунаеву прихожую квартиры Инзаевых, что у него ком подкатил к горлу. С болью осознал, что, пока шел по Петрограду от вокзала до Фонтанки в тот роковой день, он даже не подумал, что с Верой можно соединиться по телефону, хотя несколько раз в поле его зрения мелькали деревянные будки общественных телефонов![77] Правда, ни в одной из них не наблюдалось аппарата: их еще до революции воровали настолько часто, что появились специальные сторожа – следить за оснасткой будок, ну а кому теперь-то было стеречь, когда все сторожа вкупе с кухарками подались «управлять государством»?
Степан крутанул ручку, снял трубку с рычага, назвал фамилию Хитрово, потом, чертыхнувшись, уточнил, что ему нужна квартира Валентины Петровны Рассохиной (Дунаев догадался, что у этой дамы Рита снимала жилье), и принялся ждать. Спустя некоторое время покачал головой, сказал: «Спасибо, барышня, вызову попозже!» – и, снова крутнув рычаг, чтобы прервать связь, повесил трубку.
– Не отвечает, – сообщил он о том, что и так было понятно. – Будь Рита дома, к телефону всенепременно подошла бы. Снова ждем. Пока давайте-ка чаю выпьем. Я пойду примус разожгу, а вы посидите вот здесь.
Он провел гостей в довольно большую комнату, где стоял огромный, хотя и изрядно продавленный и обшарпанный диван, пара табуретов, сложенная походная кровать в углу, а все остальное пространство было завалено связками книг, и ушел.
– Во, еще один малахольный, – проворчал Файка, неодобрительно глядя на книги. – Ну да ничего, будет чем топить зимой! Пойду-ка я гляну, где тут у них задец.
– Что? – вытаращил глаза Дунаев.
– Отхожее место, ежли по-благородному грить, – перевел Файка и вышел, однако почти сразу вернулся. Его рыжеватые глаза были изумленно вытаращены.
– Хозяин-то наш и впрямь малахольный! – таинственно прошипел он. – Знашь, чего делат? Воды в шайку набуровил, конверт от того письма, которое ты ему привез, туда сунул, а потом вытащил и глядит на него, будто там чего толкового написано! Я до того ошарашился, что до нужного места забыл дойти! А надобно – спасу нет!
Файка снова выбежал.
