Дунаев почувствовал, что у него подогнулись ноги. Плюхнулся на диван. Его словно прострелило воспоминанием: Вторая Санкт-Петербургская гимназия, что на углу Большой Мещанской улицы и Демидова переулка, короткая рекреация[78], во время которой он, Витька Дунаев, гимназист четвертого класса, и его приятели Игорь Котов и Тимка Желтяков обмениваются вроде бы совершенно чистыми листками бумаги. На самом деле это таинственные послания, написанные «невидимыми чернилами». Роль чернил играли луковый сок, брюквенный, яблочный или разбавленное молоко. Чтобы узнать «тайну», бумагу следовало нагреть. Вообще-то писали они всякую чушь: важно было не содержание, а возможность прочесть то, что другие прочесть не могли. Вдруг Дунаев уронил листок, и его поднесло сквозняком прямо под ноги молодому учителю химии Скворцову.
– Ого! – сказал Скворцов, поднимая листок и глядя смеющимися глазами на обомлевшего Витьку. Потом его тонкие пальцы проворно ощупали бумагу: – Симпатическими чернилами интересуетесь? – Он понюхал листок и уверенно сказал: – Луковый сок. Запах сразу вызывает подозрения! Брюквенный и яблочный соки оставляют чуть заметный желтоватый оттенок. Молоко – вещь очень хорошая, но бумага в том месте, где что-нибудь написано, заметно грубеет, вспучивается. Опытный человек сразу поймет: здесь что-то написано. Самый верный способ знаете, какой? – Он огляделся, нет ли поблизости кого-то из немолодых и суровых преподавателей, которые отнюдь не приветствовали свободную болтовню учителей и воспитанников, и скороговоркой сообщил: – Надо смочить водой листок нелинованной бумаги и положить его на что-то стеклянное, скажем, на зеркало. Сверху положите другой листок, уже сухой, а затем твердым карандашом или острой палочкой напишите все необходимое. Пока первый лист влажный, текст будет виден, а как только высохнет, написанное исчезнет. После этого на этой бумаге пишите что угодно – для маскировки. Но не чернилами! Чтобы прочитать тайный текст, надо опустить лист в воду и тут же вытащить его обратно. Понимаешь, почему нельзя писать чернилами? – хитро улыбаясь, спросил Скворцов.
– Они расплывутся в воде и ничего не разберешь! – выпалил Витька, задыхаясь от волнения.
– Правильно! Вот если бы на уроках так бойко отвечал! – усмехнулся Скворцов и отдал листок Витьке: – Держи, тайнописец!
С тех пор Дунаев и его друзья буквально молились на Скворцова, однако в гимназии тот не задержался: его вскоре уволили, а потом стало известно, что он угодил в «Кресты» за связь с «крамольниками», как частенько называли революционеров. Больше Дунаев ничего о нем не слышал и со временем совершенно забыл, а вот сейчас вдруг вспомнил тот давний-предавний разговор.
Неужели Павлик воспользовался именно этим способом – уж наверное его знал не только Скворцов! – и что-то написал на самом конверте, предварительно его намочив? Вот почему бумага была такой толстой, словно покоробленной! Значит, смысл письма был не в короткой записочке, вложенной в конверт, а в нем самом. Именно поэтому адрес был написан карандашом!
В дверь заглянул Степан, посмотрел насмешливо на окаменевшего Дунаева:
– Устали? Но чаевничать на кухне будем: видите, у меня здесь даже стола нет. Сахару, кстати, тоже нет, даже на кухне. Да и заварка не первой свежести. Так, чтобы кишки погреть, не более того.
Да, чай пили пустой, как выразился вернувшийся из «задца» Файка. Дунаев постепенно приходил в себя, досадуя на свою впечатлительность: говорил же Павлик, что у них со Степаном имеются какие-то конспиративные дела. О них, видимо, и было сообщено тайнописью. Павлик, похоже, уразумел, что Дунаев к этой организации не присоединится.
И правильно! Дунаев отомстит за Веру и немедленно уедет из России!
Примерно через полчаса Степан снова вызвал по телефону квартиру Хитрово, и снова на звонок никто не ответил.
– Ну вот что, – решительно заявил Дунаев. – Я туда сейчас схожу. Возможно, Рита скоро вернется, возможно, вернутся соседи. Где они шляются все в такую пору, интересно знать?! – воскликнул он раздраженно. – Красные праздничные шествия давно закончились!
– Да господи ж! – воскликнул вдруг Степан, совершенно как Файка стукнув себя по лбу. – Запамятовал! Сегодня ж этот проклятый праздник! И вечером обещан был фейерверк! Вот они все где!
– Ферверх – это, что ль, огни летучие? – оживился Файка.
– Они самые, – кивнул Степан.
– Последний раз я видел фейерверк в августе тысяча девятьсот пятнадцатого года – в честь взятия нашими войсками Перемышля, – печально вспомнил Дунаев.
– А я так ни разочку не видел, – пожаловался Файка. – Пошли поглядим, а?
– Пойдемте, пойдемте, – поддержал Дунаев. – А там, возможно, или Риту встретим, или хоть что-нибудь разузнаем о ней.
Вышли, прихватив с собой вещи, хоть Степан и предлагал оставить их дома. Файка, видимо, опасался «малахольного», ну а Дунаев как почувствовал смутное недоверие к Бородаеву, так и не мог от него избавиться.
