Когда испанец ушел — широким шагом, но держась с невообразимой надменностью, — миссис Джек, бросив на нас взгляд, двинулась за ним. Я инстинктивно тронулся следом: в первую голову — чтобы спасти миссис Джек от неловкой обязанности провожать его, а кроме того — с чувством, что между ним и мной еще ничего не кончено. Никто не мог враждовать с Марджори и притом заслужить или сохранить мою благосклонность. Но Марджори остановила мой порыв и шепотом попросила остаться. Так я и сделал, ожидая ее объяснения. Она пристально вслушивалась в удаляющиеся шаги. Когда мы услышали гулкий стук тяжелой внешней двери, она вздохнула свободно и сказала мне с облегчением в голосе:
— Я знаю, вы бы подрались, если бы сейчас оказались наедине!
Я улыбнулся, потому что только-только сам начинал понимать, что чувствую. Марджори осталась на своем месте за столом, и я видел, как глубоко она погрузилась в мысли. Наконец она произнесла:
— Я наговорила этому джентльмену много жестоких слов. О! Но он джентльмен — воплощает само старое понимание этого слова[43]. Такая гордость, такая надменность, такое презрение к простому народу, такая приверженность идеям, такая преданность чести! Это в самом деле было очень жестоко и невеликодушно с моей стороны, но что мне оставалось? Я должна была его распалить и знала, что со мной он спорить не сможет. Ничто иное не отвлекло бы нас всех от шифра.
Ее слова потрясли меня до глубины души.
— Ты хочешь сказать, Марджори, — спросил я, — что все это время разыгрывала роль?
— Не знаю, — ответила она задумчиво. — Я не солгала ни словом, даже когда ранила его сильнее всего. Полагаю, это во мне говорила американка. И все-таки одновременно мною двигала собственная цель, собственный мотив. Полагаю, это во мне говорила женщина.
— И что же это за цель или мотив? — спросил я снова, искренне не понимая.
— Не знаю! — наивно призналась она.
Я чувствовал, что она что-то скрывает от меня, столь нежное или столь глубоко погребенное в сердце, что сама уже попытка это скрыть служила робким комплиментом. И, счастливо улыбнувшись, я сказал:
— А это в тебе говорит девушка. Девушка американская, европейская, азиатская, африканская и полинезийская. Девушка прямиком из Эдемского сада, воистину боговдохновенная!
— Дорогой! — воскликнула она, глядя на меня влюбленными глазами. И большего не требовалось.
Днем мы обсуждали утреннего посетителя. Миссис Джек говорила мало, но время от времени заклинала Марджори вести себя осторожней. На вопрос о причине ее предупреждений она ответила только:
— Не нравится мне человек с таким взглядом. И не знаю, что хуже: когда он холоден или когда горяч!
Я так понял, что в главном Марджори была с ней согласна, но не чувствовала тех же опасений. Марджори умела беспокоиться за других, но не за себя. К тому же она была юна, а противник был мужчиной — притом гордым, и очаровательным, и интересным.
Во второй половине дня мы обговорили визит в пещеру сокровищ. Мы оба чувствовали, что стоит поторопиться, раз дону Бернардино известно о существовании тайнописи. Он не побоялся сказать об этом открыто, хотя и, разумеется, не подозревал о полноте наших знаний — о доставшемся ему по наследству тяжелом долге, о возможных трагических последствиях.
Когда мы обсуждали, сможет ли он сам расшифровать криптограмму, Марджори вдруг спросила:
— Ты же в точности понял, почему я попросила сразу отдать бумагу?
— Куда мне заявлять о точном понимании мотивов красивой женщины, — ответил я.
— Даже если она объяснит сама?
— Ах! Тогда настоящая загадка только начинается! — Я поклонился.
Она улыбнулась и ответила:
— Мы с тобой падки на тайны. Поэтому мне лучше объяснить все сразу. Этот человек не знает секрета. Я в этом уверена. Он знает, что секрет есть, знает его часть — но только часть. В его глазах не было бы того рвения, если бы он уже все знал. Предположу, что дон Бернардино где-то сохранил копию своей истории. И, конечно же, не может не быть упоминаний о сокровищах в тайных архивах Симанкаса, Квиринала[44] или Ватикана. Ни испанские короли, ни папы не упустили бы такое сокровище из виду. Разумеется, возможно и то, что он обладает неким ключом или подсказкой. Ты заметил, как он с ходу сказал о тайном смысле записки в начале свода законов? Не отдай мы бумагу сразу, он бы надавил и потребовал ее, а мы бы не смогли отказать, не выдав что-либо самим отказом. Теперь ты лучше понимаешь, чего я хотела? Можешь еще раз простить мои скверные манеры? Вот о чем я жалею больше всего в сегодняшней встрече. Прольет ли это для тебя свет на тайну женского разума?
— Еще бы, дорогая! Еще бы! — воскликнул я, заключив ее в объятья.
Она подалась навстречу легко и с любовью, и я не мог не увериться, что эта, пусть недолгая, уступка нежности облегчила тяготившую ее ношу. Ведь моя Марджори, хоть и сильная, и отважная, была лишь женщиной.
В шесть часов я отправился обратно на мыс Уиннифолд, потому как хотел быть во всеоружии к нашему предприятию и не упустить ни секунды отлива. Мы условились, что Марджори одна приедет в дом — в наш дом.
