Веревка отыскалась без труда, и с нею в руках мы неторопливо двинулись вдоль шершавой стены. Я придерживал Марджори за собой, правее, нащупывая путь левой рукой. Я опасался, как бы мою жену не задели торчащие тут и там острые отростки скалы. И правильно делал: в первую же дюжину ярдов я набил таких синяков, что на ее нежной коже могли бы остаться шрамы. Впрочем, затем я стал ученым и тщательно ощупывал стену перед тем, как сделать шаг. На том же горьком опыте я узнал, что веревка, натягиваясь на углах и поворотах, вела меня ближе к стене, а не шла посередине прохода, где мы ее оставляли изначально.
После первых двух изгибов настал трудный момент: здесь потолок опускался, и мы не знали, достаточно ли спáла вода, чтобы пропустить нас. Мы заходили на глубину, Марджори все еще следовала за мной, хоть я предпочел бы отправиться на разведку один. Продвинувшись, мы обнаружили, что потолок уходит под воду. Тогда мы вернулись и стали ждать — казалось, долгое, очень долгое время. Затем, предприняв вторую вылазку, мы обнаружили, что, хоть вода еще стоит высоко, между камнями и поверхностью все же появилась пара дюймов.
Ободрившись, мы медленно двинулись вперед и с радостно забившимися сердцами наконец смогли распрямиться и поднять головы свободно. Завала камней мы достигли в считаные минуты; затем, держась за веревку, вскарабкались, как могли, к узкому проему. Я старался по возможности помогать Марджори, но тут она нисколько не уступала мне — что там, даже опережала, ведь ей на выручку приходила женская интуиция, и потому она первой достигла узкой дыры. Затем мы очень осторожно слезли с обратной стороны и, все еще не выпуская путеводную нить, добрались наконец-таки до лебедки, спускавшей нас в пещеру. Однако нас ждал сюрприз, поскольку мы ожидали увидеть в проеме над ней гостеприимный свет.
Поначалу в завихрении мыслей я вообразил было, что произошло страшное: рухнул камень, случился обвал. Потом решил, что нас кто-то выследил и пытался закрыть в пещере навсегда. Какие только мысли не приходят в голову после долгого срока в непроглядной темноте, — так странно ли, что даже низменные, жестокие преступники без капли воображения ведут себя как шелковые, посидев в темной яме! Марджори сперва промолчала, но, когда заговорила, из ее слов стало ясно, что подобные идеи посетили и ее.
В ее голосе узнаваемо звучало облегчение, явственно следовавшее за какой-то тревожной мыслью:
— Ну конечно, откуда же ему взяться! Всего лишь сгорели все фонари и свечи. Мы и забыли, сколько времени прошло, но они — нет!
Теперь все встало на свои места. Мы провели так много часов в пещере, что огонь погас, а естественного освещения в пещере не было испокон веков.
Сладить с лебедкой в темноте, с окоченевшими руками оказалось непросто. Впрочем, надежда превозмогает все, и уже скоро Марджори возносилась через отверстие в скале. Я криком попросил ее как можно скорее зажечь свет, но она наотрез отказалась делать что-либо, пока я не окажусь подле нее. Когда я опоясался веревкой, мы оба стали тянуть — и за какие-то секунды я тоже проник в подвал. Там я быстро нашел спички — и о! великолепное зрелище света, пусть и в виде мерцающего огонька. Мы не медлили ни секунды, а сразу направились к двери, которую я отпер, и вбежали по ступенькам. Окно в крыше, освещавшее лестницу, пылало от солнечных лучей, и нас омыло их сиянием. Секунду-другую мы не могли опомниться и только моргали под этим величественным светом.
А затем, с невообразимой скоростью, к нам вернулись безмятежность и уверенность, присущие дневному времени. В долю секунды мы снова оказались в реалиях жизни, а долгая ночь тьмы и страха осталась позади, словно кошмар.
Я поторопил Марджори в комнату, где она переодевалась и где хранилась ее одежда, а сам пошел разжигать огонь. Камин в столовой был сложен на старинный манер, широким и глубоким, а рядом висела старая красивая стальная полка со скобами для кастрюль и сковородок. Я решил, что лучше развести огонь здесь, раз это самый большой камин в доме. Я натащил из кладовой у кухни охапку сухого дрока, навалил сверху наколотых сосновых дров. Хватило и одной спички — в камине вмиг занялось, заревело большое пламя. Я налил воды в большой медный чайник и повесил его над огнем, а затем, увидев, как от моей мокрой одежды поднимается пар, побежал к себе. Растершись так, что аж кожа засияла, и умывшись, наслаждаясь при этом каждой секундой, я переоделся во все сухое.
