Желая прикрыть уход Марджори, я несколько минут беседовал с миссис Джек о пустяках с той беспечностью, какую только мог на себя напустить. Не имею ни малейшего представления, о чем мы говорили, — только знаю, что славная старушка сидела и улыбалась мне, задумчиво поджав губы, и продолжала вязать. Что бы я ни сказал, она со всем соглашалась. Больше всего меня подмывало пойти за Марджори и утешить ее. Я видел, что она в смятении, хотя и не знал его силы. Но я терпеливо ждал, не сомневаясь, что, когда пожелает, она либо придет сама, либо пошлет за мной.
Вернулась она, должно быть, очень тихо, чуть ли не на цыпочках, поскольку я не слышал ни звука, когда увидел ее в дверях. Она поманила меня, но так, чтобы этого не заметила миссис Джек. Я уже хотел было тихо последовать за ней, но она предостерегающе подняла пять пальцев, и я понял, что сперва должен выждать пять минут.
Я тихо ушел, гордый тем, что миссис Джек не заметила моего ухода, но, задумавшись потом, пришел к выводу, что тихая пожилая дама знала намного больше о том, что творится вокруг, чем казалось. Не раз я с тех пор вспоминал ее наставление Марджори об обязанностях жены.
Марджори я нашел, как и следовало ожидать, в женской комнате. Когда я вошел, она смотрела в окно. На миг я заключил ее в объятья, и она положила голову мне на плечо. Затем отстранилась и жестом пригласила сесть в большое мягкое кресло. Когда я устроился, сама она взяла небольшой табурет и села у моих ног. Так мне пришлось смотреть на нее сверху вниз, а ей на меня — снизу вверх. Часто, часто потом я вспоминал, что за картину она собой являла во всей своей нежной и изящной простоте. Хорошо это помню, ибо потом многими мучительными часами каждый пустяк того дня, даже самый мелкий, гравировался в моей памяти. Марджори облокотилась одной рукой на мой подлокотник, а вторую руку вложила в мою нежным доверчивым жестом, растрогавшим меня до глубины души. После того как мы попали в беду двумя ночами ранее, она была со мной очень, очень добра. В моем отношении к ней не осталось ничего эгоистического, лишь настолько чистая любовь, насколько это возможно мужчине. Ей хотелось поговорить: я видел, как тяжело ей это дается, как вздымается ее грудь, словно ныряльщик делает глубокие вдохи перед погружением.
Затем она взяла себя в руки и с бесконечной грацией и нежностью заговорила:
— Боюсь, я была очень эгоистична и нечутка. О! Да, так и есть, — прервала она мои возражения. — Теперь я это знаю. Миссис Джек права. Мне и в голову не приходило, как грубо я себя веду, а ты был со мной так любезен, так терпелив. Что ж, дорогой, с этим кончено! Хочу, не сходя с этого места, сказать, что если ты пожелаешь, то я уйду с тобой хоть завтра — сегодня же, если скажешь, — и мы всему миру объявим о нашем браке и заживем вместе.
Она замолчала, и мы сидели, держась за руки и сплетя пальцы. Я хранил молчание со спокойствием, самого меня поразившим, ведь мысли мои пребывали в смятении. Но откуда-то ко мне — как, очевидно, и к ней — пришло чувство долга. Как мог я принять такую нежную жертву? Сама серьезность того, как она готовилась к этим откровениям, показывала, что ей претит покидать избранный курс. В том, что она меня любит, я и так не сомневался: разве не ради меня она была готова пожертвовать всем? И тогда я ясно увидел перед собой путь.
Поддавшись чувствам, я вскочил и заговорил, зная, что, каким бы большим и сильным мужчиной я ни был, правит мной эта самоотверженная красавица — ведь она для меня больше моих собственных пожеланий, моих надежд, моей души:
