– Он должен ответить за всё, – сказал в своей речи мой обвинитель. – Это ещё пустячки, когда оглоблей бьют. Думаете, коню хорошо, когда его колют острыми шпорами, чтоб он шибче скакал? А разве сладко приходится, когда клеймят калёным железом? Ведь так прижгут, что испечётся кожа и шерсть потом уже не растёт в этом месте всю жизнь.
– А это делается, чтоб тебя не украли, – вставил своё слово Осёл.
– А ты, длинноухий, молчи, когда не спрашивают! Мне не важно, для чего это делают. Нельзя живую скотину жечь. Он должен ответить и за оглоблю, и за острые шпоры, и за железо калёное…
– А я вам, братцы, скажу, что хуже всего – в неволе сидеть, – сказал Медведь. – Ну, ты поймал меня. Ну, захотел подраться – ударь дубиной или оглоблей и отпусти в лес. А так, на всю жизнь в зверинец, в клетку… В клетке-то два шага вперёд да два шага назад. Да ты лучше убей, чем вот так всю жизнь за решёткой держать! Раньше поймает цыган, проделает дырку в носу, вставит кольцо да и водит на цепи с оглоблей по ярмаркам – и то интеллигентнее было! Нет, пусть ответит за всё: и за оглоблю, и за кольцо в носу, и за клетку.
– А волкам что за жизнь? – подхватил Волк. – Говорят, волков убивать надо, потому что они обижают бедных овечек. А сами-то что с овечками делают? Зарежут бедную да и съедят. Волк и то лучше. Он овцу съест, так хоть шкуру оставит, а человек и овцу съест, и шкуру на себя напялит. Это как называется? Волк во всём виноват?
– Это у них называется «лицемерие», – объяснил Осёл.
– За такое лицемерие убивать надо! – начала свою речь Лиса. – Нагонят народу человек сто. Флажков в лесу понаставят. Через каждые десять шагов – охотник с ружьём. Выгонят лисичку из леса да и бах из ружья. Так хоть бы ради мяса. А то мясо это и не едят вовсе. Выбросят! А из шкуры горжетку сделают – как будто лисичка целая, даже глаза стеклянные вставят – и носят на шее. Это как называется?
– Это называется «мода», – ответил всезнающий Осёл. – А мода – всё равно что закон.
– Варварство это, а не закон! За такой закон судить без всякого снисхождения!
– А то ещё люди бывают, – сказал Цыплёнок. – Он тебе и курицу не зарежет, до такой степени интеллигентный, а курятину любит и шашлыки кушает. А цыплёнка (он ещё и на свете не пожил) и того слопает. Это как называется?
– А это у них называется «гуманизм», – авторитетно сказал Осёл. – Или, вернее сказать, «гурманизм», – поправился он. – Не знаю точно.
Тут наступила очередь сказать своё слово Собаке.
– Собака, говорят, друг человека. А сами на цепь сажают. Ну, если я виновата, побей меня – разве я что скажу? А то так, без всякой вины, возьмут да и отрубят хвост, а уши обрежут. Если бы им ещё для какой-нибудь пользы мой хвост был нужен! А то так просто. Что это?
– Эстетика, – коротко пояснил Осёл.
– Да лучше меня оглоблей, чем такую эстетику! – недовольно проворчала Собака.
– За такую эстетику живьём глотать надо! – прошипел Крокодил.
– А это уже анархия! – парировал Осёл. – Сегодня ты меня проглотил, а завтра я тебя. Что же будет?
– Дурень ты, дурень! Если я тебя проглочу сегодня, как же ты сможешь меня проглотить завтра?
Тут заговорили все сразу, весь звериный ареопаг: львы, тигры, слоны, олени, леопарды. Наконец судья зазвонил в колокольчик и обратился ко мне:
– Обвиняемый, признаёшь ты себя виновным в том, что бил лошадь оглоблей?
Весь звериный ареопаг уставился на меня. Казалось, как только слово вылетит из моего рта, все как по команде бросятся на меня. И, замирая от страха, я пробормотал немеющим языком:
– Признаю.
– Что ты можешь сказать в своё оправдание?
Голос пропал у меня, но язык ещё нашёл в себе силы сказать:
– Я хотел жить.
– Суд удаляется на совещание, – сказал судья.
От волнения я даже не разглядел, кто был судья и кто входил в состав суда. Скоро они вернулись, но я опять не разглядел или не запомнил, кто это: люди или какие-нибудь звери. Судья огласил приговор, состоявший в основном из какого-то бессмысленного набора слов, что-то вроде следующего: «Приговор. Именем закона всех зверей. Принимая во внимание. Учитывая положение. Руководствуясь презумпцией закона всеобщего благоутробия. В согласии с согласованным согласовательным согласованием. Виновного считать виновным и приговорить к жизни. Приговор привести в исполнение. Осуждённого отпустить на все четыре стороны и злобы на него не питать».
Пока я видел надвигавшуюся со всех сторон опасность, пока я ощущал необходимость бороться с ней, я как-то держался. Но как только моё существо осознало, что всё кончилось и силы для борьбы не потребуются, я упал на землю, почувствовав страшную физическую слабость. Вместе с тем я ощутил, что моральные мои силы тоже иссякли. Слёзы стали душить меня. Постепенно моё сознание возвращалось к действительности, и я начал догадываться, что лежу вовсе не на земле среди зверья, а в своей постели. Мать услышала мои всхлипывания и спросила:
– Что с тобой? Чего ты плачешь?
