Я утешил себя тем, что начало всё же положено, и отправился налегке домой. День зимний короток, больше одной ездки всё равно совершить нельзя. К тому же надо было обдумать всё, с чем я встретился за день. Я заметил, что все возчики одеты в овчинные тулупы, шапки-ушанки, меховые рукавицы и сапоги. На мне же вместо тулупа было довольно лёгкое пальтецо, хотя и на вате, но вполне доступное для всех ветров. Шапка такая, что при среднем морозце уже приходилось хвататься за уши. Вместо рукавиц на руках интеллигентские перчатки, не имевшие привычки водить знакомство с какими-то там лесными брёвнами. Главное же, на ногах не сапоги, а ботинки. Снега в лесу по колено. Как только сойдёшь с дороги, снег попадает под брюки, залезает в ботинки, в носки, а ногам и без того холодно.
Обдумав всё, я решил объявить войну неблагоприятным метеорологическим условиям и внести некоторые коррективы в свою амуницию. Попросил мать сшить мне самые примитивные, но тёплые рукавицы на вате. Взял старую отцовскую мохнатую папаху, сохранившуюся у него со времён Русско-японской войны. Разорвал на части мешок и полученной мешковиной обмотал на следующее утро ноги поверх ботинок. Чтоб мешковина не размоталась, я привязал её крепко верёвками и брюки снизу завязал тоже верёвочками, чтоб под них не забирался снег. В такой обувке, в мохнатой бараньей шапке и огромных ватных варежках на руках я имел вид, представлявший собой нечто среднее между турецким башибузуком и Микки-Маусом.
Своим нарядом я поставил было в тупик не избалованных обилием развлечений возчиков, которые сразу не могли даже решить, что лучше избрать объектом для своих шуток: мой вид или моего конягу. Всё же лошадиная тема, видимо, была им ближе по духу, поэтому они оставили в покое мой вид и продолжали отпускать шуточки по адресу бедного Ваньки. С этими шуточками я познакомился в первый же день, и они повторялись в дальнейшем почти без вариаций. Обычно кто-нибудь из возчиков спрашивал, кормлю ли я чем-нибудь своего коня или он живёт на пище святого Антония; или кто-нибудь с самым серьёзным видом делал мне внушение, что коня ежедневно надо кормить, потому что, ежели его не кормить, он может подохнуть; или кто-нибудь начинал убеждать меня, что конь мой благородных кровей и его надо кормить не сеном или овсом, а кашей, лучше всего манной, а поить надо «какавой».
Особенно донимал меня своими насмешками один кичливый и язвительный возчик, которого звали Ониськой. У него был тоненький, ехидно загнутый крючком, ястребиный нос и скудная бородёнка, которая никак не хотела расти на щеках, а пробивалась только на подбородке, представляя собой просвечивающуюся насквозь поросль чего-то среднего между свиной щетиной и собачьей шерстью рыжеватого цвета. Он, по-видимому, дорожил своей «бородой», то и дело поглаживал её рукой, словно желая проверить, не разрослась ли она погуще, о чём, надо полагать, втайне мечтал. Помимо этой смехотворной псевдорастительности на лице и ястребиного носа он был обладателем пары лошадок, небольших, но очень ладненьких, гладеньких, старательных и смышлёных. Они делали всё без всякого понукания, сами знали, когда надо тронуться, когда остановиться и куда свернуть. Словно сговорившись между собой, они дружно поднапрягались, когда нужно было вытащить тяжело гружённые сани из снежного завала или преодолеть крутой подъём. Хозяин только суетился около них и начинал подбадривать, когда дело и без него было сделано. Создавалось впечатление, что не лошадки при нём, а он при лошадках и лошадки это хорошо понимали, только помалкивали.
Он, однако, очень гордился тем, что у него такие добрые кони, тем, что на нём такой ладный, тёплый тулуп, и меховые рукавицы, и крепкие юфтевые сапоги. Он самодовольно похлопывал кнутовищем по голенищам своих сапог, с превосходством поглядывал на моего Буцефала, и справедливости ради надо сказать, что, с его точки зрения, ему было чем гордиться: он был, что называется, справный мужик… но вредный. Во вредности его характера я убедился при обстоятельствах, о которых сейчас расскажу.
Уже в первый или во второй день своей работы я сделал открытие, что полозья гружёных саней при остановках примерзают к накатанной дороге и, чтоб отодрать их в таких случаях, коню приходится затрачивать слишком много усилий. Поразмыслив как следует, я придумал хороший метод. В сани я обычно клал на всякий случай запасную оглоблю. Перед тем как трогаться после остановки в путь, я подсовывал конец оглобли под сани и, действуя оглоблей как рычагом, встряхивал сани, чтоб примёрзшие полозья отодрались от дороги, после чего тут же начинал погонять коня. В результате проведённой рационализации коню легче было сдвинуть гружёные сани и дело обходилось без лишней затраты сил.
