Однажды, встряхивая при помощи своего оглобельного метода сани, я заметил, что находившийся неподалёку Онисько с явно выраженным любопытством наблюдает за моими действиями. Проследив за всей этой оглобельной процедурой до конца, он только головой покрутил, пряча ехидную ухмылку в рукавицу и делая вид, что приглаживает свою несчастную бородёнку.
Впоследствии я приметил, что возчики, трогая с места, обычно дёргают правую или левую вожжу, заставляя коня немножечко повернуть сани. При повороте примёрзшие полозья легко отдираются от дороги, и коню уже не составляет особенного труда стронуть сани с места. Я тут же освоил этот приём, и мне вдруг стало понятно, над чем смеялся в тот раз Онисько. Он догадался, для чего мне понадобились все эти сложные манипуляции с оглоблей, да не захотел сказать, что есть более простой способ, о котором каждый деревенский мальчишка знает. В общем, вредненький мужичонка был! Единоличник, если сказать одним словом. Тогда колхозов и колхозников ещё нигде не было. А с тех пор как появились колхозы, таких мужичков с подобного рода ехидной единоличностной психологией значительно поубавилось. Работая сообща, люди как-то приучились и более сочувственно относиться друг к другу. Теперь небось кто-нибудь и не поверит в возможность существования таких людей. Но они всё же существовали. Даю честное слово! Сам видел.
Постепенно я кое-чему учился, да вся беда заключалась в том, что конь мой был старый, изъездившийся. Если такой справный мужик, как Онисько, мог увезти на своей паре добрых коньков за один раз чуть ли не целую четверть сажени брёвен, то я никак не мог прихватить больше восьмушки. Да и восьмушки, видно, не выходило, потому что я возил да возил уж и не помню сколько дней, а никак не мог выложить полную сажень. Приёмщик приходил, приставлял свою мерку и каждый раз говорил, что всё ещё не хватает. Я не сразу и сообразил, что мой злосчастный, медленно растущий штабель представлял собой то, что теперь принято называть «бесхозный объект», то есть нечто вроде кормушки для любителей попользоваться тем, что «плохо лежит». Каждый возчик спешил поскорей выложить свою сажень, сдать её приёмщику и уже больше не думать, что кто-нибудь может стащить из его штабеля хоть бревно. Если какому-нибудь возчику недоставало нескольких брёвен, чтобы закончить свою сажень, он без всяких церемоний брал недостающие брёвна из моего штабеля, перекладывал в свой, сдавал приёмщику и шёл получать денежки.
Мамочка, как говорится, родная (с ударением на первом слоге), что со мной было, когда я установил эту истину! Подумать только, что это делали не какие-нибудь голодранцы, не человеческое отребье, не расшалившиеся мальчишки, таскающие яблоки из чужого сада, а вполне взрослые, серьёзные, рассудительные, справные мужики, каждый из которых годился мне в отцы и мог чему-нибудь поучить. Да, чёрта с два они научили бы чему-нибудь хорошему! Первой моей мыслью было – натаскать из их штабелей брёвен, да я тут же оставил эту затею, так как совсем недавно слышал, как один такой справный мужичок говорил другому справному мужичку:
«Если кто возьмёт у меня хоть бревно, то так хрясну по черепу, что мозги вон. И ничего мне за это не будет, потому как – моя собственность. Имею полную праву».
Они и на самом деле были убеждены, что имеют право убить вора. Так испокон веку деревенские мужики обычно самосудом расправлялись с конокрадами. Убьют – и концы в воду. В то же время для себя они не считали зазорным взять что плохо лежит. Но взять у такого же справного мужика, как он сам, – это одно (это уже негоже, вроде как несолидно), а взять у мальчишки, который в ответ не мог «хряснуть» как следует, – это и сам бог велел, это уже и не воровство вовсе, это только дурак не сделает.
Вот какая была философия!
К тому времени я измотался так, что впору было всё бросить, да жаль было всей проделанной работы. И деньги были нужны. К тому же до полной меры не хватало всего лишь какого-нибудь десятка брёвен. Нужно было сделать ещё рывок, чтоб закончить эту затянувшуюся «одиссею». Денёк для этого рывка выдался морозный – не по моей худой обувке и одежонке. Ехать же пришлось глубоко в лес, потому что с ближних делянок все брёвна уже порасхватали проворные возчики. Наконец я отыскал нужную делянку и нагрузил сани. Нагрузил я, разумеется, не десятком брёвен, рассчитывая, что если вчера недоставало десятка, то на сегодня может создаться такое положение, что будет недоставать и двух десятков. Словом, я положил на сани свою обычную норму, по силам моему коню.
