Так мы путешествуем с полным «комфортом», пока не встречаем ещё одного доброго человека. Этот третий добрый человек был почему-то злой и принялся ругать нас с братом самыми последними словами. Так вот, этот добрый злой человек, всячески изругав нас, сказал, что бедный конь еле на ногах держится, что ему подыхать пора, а мы, два здоровых балбеса, вздумали мучить бедное животное и забрались ему на спину. Наконец мы отъехали на такое расстояние, что перестали слышать все эти эпитеты, и решили последовать совету этого доброго человека. Нам стало казаться, что конь вот-вот рухнет под нами. На всякий случай мы оба спешились и дальше уже транспортировали коня по своему прежнему методу, то есть один спереди, другой сзади.
Добрые люди не оставляли нас между тем без своего внимания. Миновав посёлок Святошино и покрутившись по кривым уличкам деревни Беличи, мы встретили ещё одного доброго человека, который участливо расспросил нас, откуда и куда мы ведём коня, узнав же, что мы ведём его в Ирпень, он сокрушённо покачал головой и сказал, что до Ирпеня конь, пожалуй, не дойдёт, сдохнет. Этот диагноз привёл нас с братом в уныние; к тому же очередной встреченный добрый человек без всяких околичностей осведомился, не на живодёрню ли мы ведём коня, когда же узнал, что не на живодёрню, только руками развёл, с недоумением сказав, что куда же его ещё можно вести, если не к живодёру.
В дальнейшем все встречные добрые люди уже не называли нашего коня иначе как аргамак, орловский рысак, одёр, кляча, живой труп, ходячий шкилет и дохлятина, высказывая при этом самые пессимистические прогнозы относительно его ближайшего будущего. Когда мы наконец прибыли с конём домой, то искренне были удивлены, что слышанные нами в пути прогнозы не оправдались.
Я уже говорил, что отец постоянно жаловался на невезение, проклиная его на всяческие лады. Но как же могло везти, спрошу я вас, если делать всё не по-людски, а шиворот-навыворот? Конечно же сначала нужно было приобрести телегу, а потом уже покупать лошадь. Если я начну утверждать, что теперь легче купить автомобиль, чем в прежние времена телегу, то просто совру, потому что телегу вообще невозможно было купить. Телегу надо было делать на заказ, а тут уж приходилось иметь дело с плотником, колёсником, а главное, с кузнецом.
Проще всего обстояло с плотником, а вот с колёсником пришлось повозиться, потому что в Ирпене был только один колёсник, да и тот очень старый, флегматичный и наполовину глухой. Он был немец по национальности, а по фамилии Штокфиш. Правда, все жители называли его на русский лад: Штокич, но он не обижался, так как почти ничего не понимал по-русски. Он знал всего несколько русских слов, зато ругаться умел сразу на трёх языках: на русском, польском и конечно же на немецком. Он постоянно сосал коротенькую деревянную трубку, набивая её каким-то особенно вонючим табаком, который он выращивал на своём огороде. С этой трубкой в зубах и в огромнейших башмаках, выдолбленных из дерева, он был похож на голландского или фламандского крестьянина с картины Ганса Гольбейна-младшего. Обычно он по целым дням сидел на завалинке своего дома, греясь на солнце, и только приговаривал:
– Пэче!
То есть печёт, припекает, пригревает.
Когда я приходил к нему, то заставал обычно сидящим на этой завалинке с неизменной трубкой в зубах. На мой вопрос, готовы ли заказанные ему колёса, он только похлопывал себя рукой по накалённой солнцем коленке и, как бы не слыша моего вопроса, кивал в сторону высоко стоявшего в небе солнца, крутил головой и произносил уже известное мне слово:
– Пэче!
Непонятно было, радовался он или печалился по поводу того, что «пэче», или просто удивлялся способности солнца накалять окружающие предметы.
Выслушав несколько раз подряд мой вопрос и выколотив о край завалинки свою носогрейку, он говорил, разводя словно в недоумении руками:
– Нема ни единой спицы сухая!
После чего снова набивал не спеша трубку, поднимался с завалинки и, повернувшись ко мне спиной, уходил в дом, выругавшись на прощание:
– Донэр вэтэр! Пся крэв! Тшорт побери!
Что такое «тшорт побери», каждому русскому и без перевода ясно. «Пся крэв» по-польски означает «собачья кровь». А «донэр вэтэр» – это немецкое ругательство, точного перевода которого даже сами немцы не знают. Я спрашивал многих немцев, что такое «донэр вэтэр».
«Это такое ругательство, – объясняли мне. – Когда человек сердится, он говорит: “Донэр вэтэр”».
«Ну, это понятно. А что означают сами слова “донэр вэтэр” в переводе на русский?» – допытывался я.
В ответ на это немцы только руками разводили и говорили, что «донэр вэтэр» – это «донэр вэтэр»; когда немец сердится, он должен говорить: «Донэр вэтэр».
Так я ничего и не уразумел, но про этот «донэр вэтэр», а заодно и про «пся крэв» достаточно наслушался, пока наконец колёса были готовы, после чего наступила пора мучительства с кузнецом, который не хотел начинать делать телегу, пока не получит задаток, когда же наконец получил, не начинал потому, что у него была какая-то другая работа.
