Прокопав канавку, чтоб вода сбегала от колодца к посаженной мной картошке, мы принялись таскать воду в четыре руки, то есть двумя вёдрами. Пока один выкручивал ведро воротом, другой вытаскивал ведро на верёвке. Я позаботился, чтоб вода, бежавшая по канавке, равномерно растекалась вдоль картофельных рядов. Время было жаркое, и поливка была очень кстати. Часа два мы трудились как каторжные, пока не достигли дна. Тогда брат спустился вниз по верёвке, стал наполнять вёдра песком со дна, а я выкручивал эти вёдра наверх и вываливал песок прямо на землю возле колодца. Уже не помню, сколько мы этих вёдер вытащили. Братец наконец выбился из сил и, ухватившись за верёвку, сказал, чтоб я тащил его кверху. Я попытался крутить ворот, но это оказалось мне не по силам. Тогда брат сказал, что мы дураки, потому что надо было спускаться в колодец мне. Я легче его, и он смог бы меня выкрутить из колодца. Я сказал, что он может выбраться по верёвке сам. А он сказал, что не может, так как он перетрудился и на то, чтоб карабкаться по верёвке, уже нет сил. Я сказал, чтоб он отдохнул, потому что, когда он отдохнёт, силы его восстановятся и он сможет выкарабкаться.
Он стал отдыхать. А день между тем кончился. Стало смеркаться. В колодце сделалось совсем темно, и брату стало там страшно. К тому же колодец постепенно наполнялся водой, и брат стал бояться, что он утонет. Я сказал, что позову кого-нибудь на помощь. А он сказал, чтоб я не смел, потому что тогда все над нами будут смеяться. Но, поскольку он всё время твердил, что ему и страшно, и холодно, мысль моя стала усиленно работать, в результате чего я додумался, как ему помочь. Я сказал, что брошу ему верёвку, а он пусть обвяжется ею. Я буду его поднимать на этой верёвке, а он пусть ухватится руками за ту верёвку, которая привязана к вороту, и поднимается вверх по этой верёвке. Таким образом, я буду помогать ему лезть вверх, а он будет помогать мне тащить себя. В конце концов мы так и сделали и соединёнными, так сказать, усилиями вытащили его на поверхность.
Выкарабкавшись из колодца, брат с досадой пнул кучу вытащенного нами песка ногой, плюнул на неё и сказал, что мы с ним дураки, что никаких слитков на дне колодца нет и не было, что никакие дураки не стали бы бросать слитки в чужой колодец, а если и были там слитки, то какие-нибудь дураки их уже давно и без нас достали, что я как хочу, а его лично в колодец больше никакими коврижками не заманишь. Он так говорил, словно это я сказал, что там слитки. Правда, я сказал, что читал статью, но что слитки у нас в колодце, я ничего не говорил. Это он сам домыслил, а теперь оказалось, что я во всём виноват.
В тот вечер, когда мы вернулись домой, отец сказал, что кузнец завтра начинает делать нашу телегу и велел прислать помогать мальчишку. Поскольку мальчишкой в нашей семье мог считаться скорее я, нежели старший брат, то было решено, что именно я и пойду.
– Там ничего делать не надо, – сказал отец, – будешь только раздувать горн.
Кузница была на краю Ирпеня, под самым лесом. Это было старое, чёрное, насквозь прокопчённое дымом деревянное строение вроде покосившегося набок сарая, без окон, с широкой дверью, которая всегда была распахнута настежь, так как свет в кузницу мог попадать только через эту дверь. Посреди кузницы, прямо против двери, на огромном деревянном чурбане, напоминавшем древесный пень, стояла наковальня. Неподалёку от наковальни, слева, был горн, дым от которого выходил из помещения через ту же дверь. С другой стороны, то есть справа, был грубо сколоченный крепкий дубовый стол, врытый в землю всеми четырьмя ножками, с привинченными к нему тисками. В тёмных углах сарая валялся покрытый пылью и копотью разный железный хлам. У наковальни обычно стоял огромный пудовый молот, именуемый в просторечии кувалдой.
Сам кузнец был невысокий, короткорукий и коротконогий, коренастый мужик, заросший до самых ушей дремучей, торчащей во все стороны бородой, отчего голова его казалась вдвое больше, чем нужно. Я решил, что он нарочно не брил бороду, потому что постоянно имел дело с раскалённым железом, от которого, словно метеориты, разлетались во все стороны искры. Эти «метеориты» обычно застревали в его бороде и не могли нанести вред коже лица и шеи.
