Только что отгремела вторая мировая война. Умолкли орудия, погасли костры пожарищ. Но не сразу вернулись мир и спокойствие на землю маленькой, истерзанной гитлеровскими оккупантами Латвии. В глухой чаще, на малодоступных островах посреди лесных болот, притаились остатки разгромленных националистических банд. По ночам, подобно диким зверям, выходили они на кровавую охоту, преследуя одиноких путников, нападая на активных деятелей Советской власти, тщетно пытаясь отсрочить свою неминуемую гибель.Сумеет ли горстка ребят предотвратить убийство, готовящееся этими лесными бандитами? Что за странные похороны устроены кулаком Скрутулом неподалеку от его усадьбы? Почему произошли такие удивительные перемены с высокомерной и заносчивой Айной? Кто такой Мад — неизвестно откуда взявшийся, забитый, вечно голодный паренек?..Новая повесть латышского писателя Эдуарда Салениека, знакомого русским читателям по книгам «Роберт Залан», «Белочка Майга» и другим, переносит нас в трудное, насыщенное волнующими событиями время, когда дети наряду со взрослыми участвовали в борьбе со злобным врагом.Для среднего и старшего школьного возраста
По ухабистому, давно не чиненному большаку в Одулею, заметно прихрамывая, брел мужчина средних лет. Время от времени он останавливался и, сдвинув со лба выцветшую солдатскую фуражку, смахивал пот. У покосившегося мосточка, зачерпнув пригоршней воду из ручейка и освежив лицо, путник горестно покачал головой:
— Ну дорожка, ну дорожка! Кто ее только за войну не крошил: и танки, и самоходки, и машины, и обозы всякие. Взрывали их, под откос пускали, а все равно шли и шли, вон как всю размесили!.. Но ничего, теперь уж недолго ей такой оставаться. И гравий для покрытия найдется, и песок, и вдоволь заботливых рук…
Мужчина двинулся дальше, и на всем долгом пути его наметанный солдатский глаз то и дело примечал рубцы и незажившие раны недавней войны. Впрочем, Одулейской волости, как и всему Зилпилсскому уезду, еще повезло. Эти места по сравнению с соседскими пострадали меньше: самые жестокие бои прогремели в стороне.
Мимо путника протарахтела повозка, но он продолжал себе ковылять, лишь покосился на нее равнодушно.
Впрочем, на взгорке ездок придержал коня и, обернувшись, нетерпеливо щелкнул кнутом:
— Забирайся уж, подвезу маленько. Хоть дух переведешь.
Мужчина не сразу последовал приглашению. Взглянул на ездока пытливо, затем уж, тяжело дыша, вскарабкался на повозку. Ее хозяин, человек пожилой, крякнул:
— Да ты ж Пéтер Лáпинь, признал я тебя! Ну и гордец, прости господи! Сам небось замаялся до смерти с этой своей березовой ногой, а ведь не попросит, чтобы подвезли!
— Пробовал — хватит!
— Что так?
Лапинь пожал плечами.
— Видно, боятся хозяева, что у коня хвост отлетит, если — упаси боже! — подсадить голодранца.
— Ты уж не больно серчай. Известное дело: весна! У иной лошадки бока что у заморенного поросенка.
— Как тебя звать, старина?
— Цúнит. Криш Цинит.
— Так вот, папаша Цинит, проезжал тут недавно один, вроде бы даже сжалился: ну, садись, садись, фронтовик! И только я приподнял свою ходулю, как стеганет вороного! Конь рванулся, я шмяк носом в песок. А этот молодчик еще зубы скалит: «Так тебе, красный, и надо!»
Минуту-другую ехали молча. Потом папаша Цинит спросил, растягивая слова:
— Где же ты побывал, ежели не секрет?
— В Зúлпилсе.
— Насчет пенсии, что ли, хлопочешь?
— Нет, с пенсией у меня давно порядок. Всякое другое поднакопилось. Ну и заодно… — тут Лапинь бросил на Ципита быстрый изучающий взгляд, — заодно попросил, чтобы помогли создать в Одулее сельскохозяйственный кооператив.
— Кооператив? — Цинит хмыкнул неопределенно. — Ты же вроде ремесленник, Петер. Что за корысть тебе в крестьянские дела соваться?
Лапинь не заставил себя ждать с ответом:
— У крестьянина жизнь получше — и ремесленнику веселей.
— М-да! — Цинит ненадолго задумался. — Вишь, уважаемый, те, кто подальновиднее, судят так: протяни сатане палец — он отхватит всю руку. Сначала кооператив, а потом и колхоз…
Петер Лапинь и тут не промолчал:
— Не в той стороне сатану высматриваешь, старина! Оглянись-ка лучше на кулаков. Они уж давненько у вашего брата, бедняка и середняка, не то что руку — голову отхватили бы. Да только вот Советская власть развороту им не дает.
Старый крестьянин беспокойно заерзал на соломенном тюфячке.
— Ох и не по нутру мне вся эта ваша вражда! Ты не думай, я тоже хватил лиха в окопах, еще в первую мировую. Да и после тоже жира не нарастил. Сам видишь — пальтишко на мне поплоше твоей шинели. Но я ведь и не тянусь невесть к каким сокровищам. Ковыряться бы спокойно на своей земельке до скончания дней — и не нужна мне никакая там Рига со всеми ее благами и чудесами! Никого я не трогаю, ничего ни от кого не хочу, были бы только в лавчонке соль, керосин да подковные гвозди. Об одном лишь прошу: и меня не трогайте!
Пока Цинит произносил эту непривычно длинную для него речь, буланый незаметно перешел на тихий шаг. Видно, припомнил лошадиную мудрость: «Когда ездоки начинают молоть языками или целуются, коню можно передохнуть и подремать на ходу».
Между тем старый Цинит, опустив вожжи, продолжал убежденно:
— Не зря ведь говорят: птичка в гнездышке сидит — ястреб мимо пролетит. Вот и сиди себе смирно в своем гнездышке, не суйся в чужие дела — такой мой тебе совет. Только-только война кончилась, люди издерганные, злые, подозрительные. Ты к ним со всем добром, а они от тебя в сторону: с чего это чужак нам яблочко подсовывает? Уж не с червоточинкой ли, не с подвохом ли каким?.. Нет, Петер, в самом деле, жил бы ты лучше спокойно, шуровал бы себе рубанками да напильниками. Столярничать мастак, слесарному делу тоже неплохо обучен, с голоду не помрешь…
Его собеседник сидит молча, не перебивает — пусть выговорится человек. Живет папаша Цинит от здешних мест не близко, на самом краю Одулеи. Беседовать с ним раньше не доводилось, слыхать о нем тоже ничего такого не слыхал. А человек он, видно, искренний, хитрить не умеет, что на уме, то на языке.
— Ну, а в молодые годы как? — Лапинь тронул свой черный ус. — Тоже такой вот улиткой прозябал?