Цинит пробурчал в ответ что-то невнятное.
— И все же выковырял тебя царь из улиточного домика, погнал на войну? И не помогла тебе никакая запечная премудрость, вся эта твоя философия тараканья?
У папаши Цинита дрогнул подбородок, густо поросший серой щетиной.
— Да то ж силища! Не меня одного — миллионы от сохи оторвала, погнала на убой. Разве против такой силищи попрешь!
— А вот ведь нашлись люди, поднялись, одолели сообща… Сам-то ты в Октябрьскую куда подался?
— Мало ли в Одулее лесов? Опротивело в людей палить, и в тех, и в этих.
— Понятно. Отсиделся, значит, в тенечке. А потом кулаки на шею сели, так?
— Ну их к дьяволу, кровососов!..
Папаша Цинит в сердцах стегнул буланого кнутом.
— Так как же тебя понимать прикажешь? То сиди дома тихо-мирно, и все беды промчатся мимо. То опять же выходит по-твоему, что и дома не отсидеться — не те, так другие до тебя доберутся… Да, нечего сказать, старина, ценные советы даешь! — Лапинь рассмеялся.
Старый крестьянин, однако, продолжал стоять на своем: о прошлом, мол, толковать нечего — что было, то сплыло. А вот теперь, когда весь белый свет истосковался по миру, стоит ли опять затевать вражду?..
Доехали до перекрестка — здесь пути их расходились. Лапинь поблагодарил, слез неловко с повозки.
— Ты мне по нраву, Петер, — проговорил Криш Цинит, стараясь не встречаться с ним глазами, — а потому скажу я тебе, о чем еще толкуют… Ну, те, кто подальновиднее. Лапинь, мол, опасная личность, колхоз за собой притащит. Смекаешь, чем дело пахнет? Без ноги-то жить можно, а вот когда голову оторвут — мигом душа ласточкой отлетит и все косточки в прах.
Лапинь насторожился.
— Ты это так, про голову, к слову, или что-нибудь слышал?
— Я-то? — запнулся на миг крестьянин. — Как не слышать: в соседних волостях нет-нет да коммуниста убьют или там активиста какого… Да ты что, маленький, — вдруг вспылил он, словно его разозлили, — сам, что ли, ничего не смыслишь? Не знаешь, что за молодчики с винтовками бродят по нашим лесам?
Петер поправил свою деревяшку.
— Много чести им за мной бегать! Кто я такой? Инвалид, да и только… Ну ладно, я пошел!
Перегнувшись через край повозки, Цинит крикнул вслед:
— Бывай здоров! А добрым советом не гнушайся. От чистого сердца подсказываю, понял?..
Ох, как онемела нога! Лапинь обождал, когда повозка скроется за поворотом, и грузно опустился на траву.
На мгновение ему почудился рокот множества тракторов. Курится черная земля, полон вешних запахов воздух, тракторы движутся рядами, и все вокруг дрожит от могучего гула…
Где же он видел такую картину? Ах да, в Башкирии, куда его забросил первый грозный вал начавшейся войны.
Черные вспаханные поля тут же растаяли вдали. Вместо них зажелтела пшеничная нива без конца без края. Как огромное озеро, как море. Подул ветерок, и пошла, пошла золотая волна качать тяжелые гроздья колосьев…
И эту картину он видел. Где?.. На Северном Кавказе, уже солдатом.
Поднявшись на ноги, Петер Лапинь долго смотрел на родную землю. Да, здесь, словно паутина, стелется еще по полям и лугам несчетное число мелких меж, разделяющих хозяйства пахарей. В этих сетях, обильно политых потом и слезами, бились целые поколения и не могли никак вырваться из них.
Но ведь так было когда-то и в Башкирии, и на Северном Кавказе, точно так. Было — и исчезло! И здесь, на его земле, исчезнет тоже. Разве не ради этого шел он в бой? Разве не ради единого огромного пшеничного моря, которое не только щедро кормит, но и сближает людей, пролил он свою кровь?
Кто он такой сейчас, бывший солдат Красной Армии Петер Лапинь? Всего-навсего инвалид, одна нога своя, другая казенная. Сил у него не так много, большие дела стали не по плечу. Но совесть-то у него вся цела! И эта совесть никогда не позволит ему не то что сказать — даже подумать: моя хата с краю, ничего не знаю.
Конечно, старый Цинит неспроста намекнул на тех, «кто подальновиднее». Знает, отлично знает Петер Лапинь, кто эти «дальновидные». Богатеи со своими приспешниками — вот кто! Не все ведь улепетнули из Одулеи с отступающими гитлеровцами.
Одно верно: не стоит зря лезть на рожон, береженого, говорят, и бог бережет. Но и осторожничать тоже не следует. Мало ли чего надо беречься! Вон даже за обедом: не убережешься — подавишься ненароком рыбьей костью. А ведь никто еще из-за этого от обеда не отказывался…
Лапинь стряхнул с шинели песок и заковылял на своей деревяшке дальше, мимо развалин маслозавода; фашисты взорвали его при отступлении.
А за холмом уже забелело аккуратное, чистое школьное здание. Быть бы Одулее долгое время без школы, не найдись здесь смелая женщина, которая в последний момент сумела перерезать провод к заряду со взрывчаткой.