Ученики, известное дело, народ любопытный.
— Почему? — раздалось сразу несколько голосов.
— Да потому, что по пятницам надо говорить правду в глаза.
Ребята недоуменно переглянулись, не понимая, куда гнет малознакомый дяденька, лишь недавно поселившийся в этих местах. А он протянул к ним обе руки:
— Вот угадайте, которую я больше люблю и уважаю?
Шустрая Лиените Леинь успела раньше других:
— Левую!
— Почему ты так думаешь?
— А потому, что она у вас белее и мягче, — выпалила Лиените. — Правая вон какая у вас мозолистая и чер… — запнулась было она, но тут же с вызовом посмотрела на окружающих. — Да, черная, что тут такого? Не от грязи ведь — от загара.
Лапинь засмеялся.
— А которая рука больше обо мне заботится, отбивается от собак, зарабатывает хозяину на пропитание? Как раз правая, что покрепче, пожестче, мозолистее.
Нолд оживился; он уже сообразил, что к чему.
— Если у кого в доме живет такая бабушка, у которой пальцы, как напильники, — продолжал Лапинь, — значит, бабушка эта святой человек, чего только на своем веку не переделала. Именно ее следовало бы прославить на всю Латвию, а не какой-то там дурной «петефон».
Все вокруг захохотали.
— А оладьи с сахаром да сливками иным достаются тоже благодаря таким вот рабочим рукам, — закончил Лапинь, глядя в сузившиеся от злости и досады глаза скрутулской дочки.
— Ну и что? — Айна вскинула голову. — Кто смел, тот и съел!
И пошла прочь, гордо поводя плечами: пусть видят все, какое на ней модное платьице с шелковой оторочкой и вышитым бархатным пояском. Пусть видят и завидуют!
Так Петер Лапинь нажил себе еще одного врага. Но и новых друзей он приобрел тоже. Мальчишки уважительно разглядывали бывшего солдата, а Инта Думбрис, заметив пот на его усталом лице, предложила:
— Хотите, я за водичкой сбегаю? В нашем школьном колодце знаете какая вкусная!
Инте четырнадцать, Нолду годом меньше; таким образом, ноги девочки имели все законные права быть чуточку подлиннее, чем у брата. Однако, если судить по росту, Инта выглядела старше Нолда не на год, а на целых три или даже на пять.
Бабушка подтрунивала над внуками:
— Кто это? Аист!.. А это? Еж?
Нельзя сказать, чтобы сравнение с ежом было Нолду по душе. Но он крепился и даже доказывал, горячась: колючая шкурка ежа ничем не хуже львиной гривы. А что было Нолду делать? Волосы у него действительно щетинились наподобие иголок, каждый волосок отдельно, и с ними никак не могли справиться ни мамин гребень, ни самодельная дедушкина щетка.
Другое дело у Инты! Свои мягкие льняные волосы сестренка шутя зачесывала то на одну сторону, то на другую, то с завидной легкостью, единым взмахом гребешка, разделяла прямым, как по линейке, пробором.
С виду брат и сестра совсем не похожи друг на друга. У Инты носик точеный, с едва заметной горбинкой. У брата пошире, чуть приплюснутый. Брови у Инты словно изящные темные полукружья, любовно нанесенные художником. У Нолда, наоборот, густые, лохматые, черные, как дедовские закорючки углем на дверях риги, которыми тот осенью на обмолоте отмечает каждую меру зерна.
Соседская девочка, всегда серьезная Бáйба Стáгар, утверждает, что такие брови бывают только у профессоров. Когда им нужно узнать, что у человека на уме, достаточно наморщить лоб и сдвинуть брови. Тогда их взгляд свободно, наподобие сверла, входит в самую душу. А признанный школьный поэт Артур Грáудынь — свои стихи в стенгазете он подписывает псевдонимом Пóлар, — тот даже готов был биться об заклад, что у всех дрессировщиков змей именно такой пронзительный взгляд, как у Нолда, у него брови прирожденного гипнотизера. Это льстило Нолду: ведь самый храбрый из всех храбрецов может только застрелить змею или изрубить ее в куски, но не загипнотизировать, а тем более не выдрессировать.
У брата с сестрой и голоса разнились, как отличаются друг от друга скрип немазаной телеги и мелодичное звучание кокле[2]. Восхищенный пением Инты и — так и быть, приоткроем на миг краешек этой тщательно оберегаемой тайны! — слегка влюбленный в девочку поэт Полар даже посвятил ей стихи:
Дальше в его стихах и жаворонок застыл неподвижно в воздухе, и пчела забыла про медоносный цветок, а дорожный столб повел себя уж и вовсе непонятно. Он, бедняга, тяжко вздохнул.
Что же случилось? Откуда вдруг такие чудеса? Оказывается, это песня Инты околдовала все окрест.
Шутки шутками, однако талант юной певицы был неоспорим. А вот Нолду приходилось опасаться, чтобы кто-нибудь ненароком не подслушал его так называемое пение. Как-то раз в лесной чаще, собирая орехи, он затянул было неосторожно: